По левую сторону от Абдуллы возвышается огромный черный выступ. Отвесной стеной нависает он над пропастью, тянется метров на семьсот вдаль, смыкается со скалистой грядой по ту сторону ущелья. На гребень этой черной стены зимой и летом, как пушистая белая папаха, надеты облака. Вдоль скалы древними чабанами с незапамятных времен вырублена узкая кромка. Эта тропа, будто повиснув в воздухе, по весне, как только сойдет снег, выводит чабанов со стадами на лучшую в округе яйлю. Абдулле не один раз приходилось прогонять вместе с дедом по этой каменистой тропинке овец. Но это было летом. А зимой еще не отыскивалось смельчака, который посмел бы ступить на эту, кроющую в себе опасность дорогу.
Абдулла остановился, будто чего-то ждал. А чего, и сам не знал. Оставить овец и уйти, как наказывал дед? Сощурясь, посмотрел он на белесое солнце. Оно, будто продрогнув, спешило удалиться с морозного неба. И только потому, казалось, задерживалось, что невзначай зацепилось за макушку далекой горы. Уступ тот сиял, будто плавясь. Сейчас он растает совсем, солнце отцепит подол, и станет темно. В горах быстро сгущаются сумерки. «Пропаду», — подумал Абдулла, и страх потихоньку начал закрадываться в его сердце. Он вскарабкался на высокий камень, чтобы оглядеть окрестности. Не видно было ни зги. Ветер засыпал глаза мелким колючим снегом, сек по лицу. Из ущелья временами доносилось протяжное завыванье, которое переходило в раскатистый, дробящийся хохот — будто сумасшедший смеется. У того, кто впервые это слышит, мурашки ползут по спине. Абдулла знает, что это «поет» ущелье: значит, понизу идет сильный ветер. Если бы он дул поверху, то ущелье рассвистелось бы, будто заиграло на разные лады на огромной флейте. Абдулла сложил рупором ладони и что есть мочи крикнул в пространство:
— Э-э-э-э! Есть кто-нибудь?..
И даже эхо не отозвалось ему — ветер унес крик. «Партизаны, наверно, дальше, на яйле́, горном плато, куда трудно добраться, — подумал пастушок. — Какая польза от того, что я пригнал сюда этих овец, если они не достанутся партизанам?» Абдулла решительно зашагал к стаду и вывел из его середины вожака — большущего козла с закрученными рогами. Он погнал его к заснеженной тропе, нависшей над пропастью. Вожак почуял опасность, заупрямился. Мешкать не было времени, и Абдулла хлестнул его кнутом. Козел нехотя прыгнул на каменный карниз. Снежная пыль, как водопад, обтекая выступы, заполняя трещинки, потекла вниз. Овцы нерешительно последовали за вожаком. Последним шагнул на карниз Абдулла, кнут он сунул за пояс, чтобы не мешал.
Осторожно ступал Абдулла и старался не глядеть вниз — голова кружилась. За стену ухватится — руки примерзают к студеному камню. А скала все больше грудь выпячивает, будто норовит столкнуть в пропасть идущих по тропе. Ветер налетает упругими порывами, тянет за собой туда, куда взглянуть-то страшно. Снег залепляет рот и нос — дышать невмоготу. В такие мгновенья Абдулла приседает на корточки, обхватив руками коленки, прячет лицо за воротник, пережидает, когда у ветра сила иссякнет. Едва порыв ослабеет, он опять прижимается спиной к скале и пробирается вслед за овцами…
Вдруг неподалеку что-то ухнуло. Абдуллу обдало упругой волной воздуха и снежной пылью. Это позади рухнул снег с высоты, завалил дорогу. Испугался Абдулла. Забыл на секунду об осторожности. Нога тотчас соскользнула с камня, и его бросило в сторону, в бездну, где выло и хохотало невидимое глазу чудовище. Успел-таки Абдулла вцепиться в затвердевший наст. Повис, а его ветром раскачивает. Из горла сам собой вырвался крик. Абдулла знал, что его все равно никто не услышит — зря только силы растратишь. Закусил губы, чтобы не расплакаться, попробовал сам справиться с бедой. Но колени соскользнули с острых уступов, покрытых ледяной коркой. Наст под рукой крошился. «Пропал… — подумал Абдулла, — не выбраться мне…» Вспомнились слова деда: «Чабан, даже падая в пропасть, не должен падать духом. Может, его чекмень еще зацепится за сук или, может, его подхватит на крыло пролетающий мимо орел…» И глубже впились пальцы в кромку наста. Вот нога нащупала выемку в стене. Совсем маленькую, кончик носка уместился только. Но и этого было достаточно, чтобы подтянуться. Теперь осталось ухватиться за камень. Вон за тот, на котором какая-то овца оставила клок шерсти. Вот так. Теперь все, спасен…
Лишь когда Абдулла оказался на тропе, припал он грудью к отвесной черной стене, заплакал в голос. Ветер мгновенно слизывал с его лица слезы, хлопал по щекам.
Солнце потеряло яркость, обрело цвет уголька, тлеющего в костре. Заснеженные края скал зарумянились. Синие тени, наполнявшие расщелины, потемнели, стали таинственнее. Абдулла огляделся и сообразил, что выбрал совсем неподходящее время, чтобы раскисать. Пошмыгал немножко носом, унимая плач, и стал пробираться вслед за стадом. Где тропка становилась совсем узкой, проползал на четвереньках, уподобясь своим же овцам. В такие моменты ему очень не хотелось, чтобы животные оглядывались — казалось, что они могут над ним посмеяться…
