А сегодня воскресенье. Анвар весь день просидел дома и не повидал своих четвероногих друзей. В такую стужу не хочется и носа высовывать за дверь. Мороз украсил оконные стекла. Деревья, замерев, стоят в инее. Как там бедные собаки?
— Мама, можно, я отнесу Суллону поесть? — спросил Анвар.
— Сейчас не время расхаживать по кишлаку, — отозвалась мать, подбрасывая в печку сухой кизяк. — Дедушка говорит, что по следам отар волки с гор спустились… Прямо по кишлаку рыскают, — продолжала мать, оборачиваясь и растирая тыльной стороной руки глаза, заслезившиеся от дыма.
— Это малышей пугают так… — сказал Анвар, недовольный тем, что она не хочет его отпускать.
— Дедушка следы видел.
— Собачьи следы видел и говорит…
— Дедушка-то?.. Кто-кто, а он-то отличает волчьи следы от собачьих, будь уверен. Стал бы иначе он так беспокоиться об овцах… Наверно, и сегодня заночует в овчарне. Надо снести ему ужин, а боязно…
— Я отнесу, мама. Сейчас оденусь только.
— Пойдем вместе, уж так и быть…
Мать налила в касу шурпы погуще, накрыла ее мягкой лепешкой и стала неторопливо оборачивать холстяной скатеркой — дастарханом, чтобы не остудить по дороге.
Тихо скрипнув, отворилась дверь. В комнату грузно, пригибая в дверях голову, ввалился дед, одетый в косматый бараний тулуп, подвязанный у пояса вместо кушака веревкой, скрученной из бараньей шерсти. Комната сразу же наполнилась морозным паром и овечьим запахом.
— О-хо-хо… Ну и холод! — сказал дед, стягивая с рук меховые варежки. Подул на покрасневшие пальцы, ударил сапогом о сапог, сбивая примерзший снег.
— А я собралась было ужин вам отнести, — сказала мать, подходя к нему и берясь руками за обшлаг затвердевшего от мороза тулупа.
— Потому-то и пришел, чтобы ты не ходила. Раджаб опять волка видел…
Мать посмотрела на Анвара — слышал, мол? — и, повесив дедов тулуп на крючок, принялась на сандале[7] разворачивать только что завернутый дастархан. Дед стряхнул с лохматой рыжей шапки, сшитой из шакальего меха, снег и, повесив ее, подтянул к себе матрац, присел и, покряхтывая, стал стаскивать сапоги.
— При овцах Раджаба оставил. Пойду, говорю, поем и скоро вернусь… Потом нальешь горячего, ему отнесу.
— Давайте я сейчас отнесу, — вызвалась Гульнара.
— Сиди уж! — резко сказала мать, строго взглянув на дочь. — Налей лучше в таз теплой воды, пусть дедушка умоется.
— Хе-хе, — усмехнулся дед, потеребив бороду, — когда ты видела, чтобы дед теплой водой мылся?..
Голова у деда седая, будто на его волосы лег иней. Но это вовсе не значит, что он старый. Руки дедовы еще хранят былую силу. Когда он едет на мельницу молоть зерно, то носит там на плечах мешки четырехпудовые. «Это, — говорит он, — воздух горных пастбищ ему силы придает».
Мать поставила на дастархан касы и пригласила:
— Присаживайтесь, все готово.
Со двора кто-то заскребся в дверь передней и тихо заскулил.
— Суллон, проказник, прибежал за мной! — пояснил дед матери, заметив, как все вздрогнули и с тревогой посмотрели на дверь. — Ни на шаг не отстает… До чего пес умный! Вынеси-ка ему поесть, дочка, — обратился он к Гульнаре.
Гульнара наложила в миску еды и направилась к двери.
— Постой… — остановил ее дед. — Подай-ка миску, я ему мясца выложу. Мне мать положила лишнего…
Дед подошел к дастархану и, опустившись коленями на матрац, выбрал из своей касы жирный кусок мяса.
— Пусть полакомится.
— Ели бы сами лучше, — заметила мать.
— И псу надо есть. Работы у него сейчас больше, чем у любого чабана, — проворчал дед и, недовольный замечанием, сдвинул над переносицей брови. — Собака — самый близкий друг у чабана. Чабан с ней всегда делиться должен, так-то вот…
Дед приподнял край опаленного жаром одеяла, чтобы просунуть под сандал ноги… Откуда-то издалека, еле слышно, докатился выстрел. Дед замер. Склонив слегка голову набок, прислушался. На минуту все затаили дыхание. Снова донесся глухой удар, будто кто-то стукнул в бубен. Дед, не говоря ни слова, поднялся на ноги, надел сапоги и торопливо снял с крюка тулуп. Анвар тоже проворно вскочил с места и кинулся к телогрейке. Но мать вырвала ее у него из рук.
— Не вздумай никуда бежать, слышишь?.. — произнесла она тихо, но так строго, что ему ничего не оставалось сделать, кроме как расплакаться от досады.
Но он сдержал себя. Молча сел на место и принялся хлебать шурпу. Когда дед уходил, Анвар и глазом не повел в его сторону: обиделся.
Всю ночь Анвар не спал, ворочался с боку на бок. Как только стали бледнеть разукрашенные морозом окна, он поднялся с постели и стал потихоньку одеваться. Мать спала в другой комнате и ничего не слышала.
Он отворил дверь, слегка приподнимая ее за ручку, чтобы не скрипела, и вышел на улицу. От холода захватило дух. Он приостановился, чтобы отдышаться. Вдруг совсем рядом с домом он отчетливо увидел отпечатавшиеся на рыхлом снегу следы огромных лап. Местами около них розовели пятна, расплывчатые, большие. Он насторожился и только теперь обратил внимание на то, как заливаются хриплым лаем кишлачные псы. Они, видно, не умолкали с самого вечера после таинственных выстрелов.
