Ворота, ведущие в обширный двор Зимнего дворца, оказались закрытыми, но обезумившим от наслаждения и собственной независимости пролетариям не составило труда отворить их, неконтролируемой толпой хлынув к крушению прошлого. То, что происходило позже – крики защищающей временное правительство горстки, пьяный хохот отдельных борцов, залпы, борьба с теми, кто находился в здании, Алексей не запомнил. Оглядывая место побоища, он не верил, что величайшее событие завершилось так быстро и почти безболезненно. Не помня себя, он медленно брел по впечатляющим залам замка Екатерины и чувствовал, что цель, к которой он так яростно стремился, оказалась не такой уж прекрасной. На сердце его навалилась понятная в случае осуществления заветного желания, подкрепленного поведением людей, за процветание которых он и ратовал, усталость, как после праздника, от которого ждал слишком многого.
– Она разрушали красоту, красоту поколений, разбивали шедевры лучших мастеров мира. Это нестерпимо было видеть. Они… я понимаю, они злы на тех, кто ценой их порабощения завладел красотой, но бить… Картины были разбросаны по полу, я попытался поднять одну, но один солдат сказал, чтобы я не делал этого, если не хочу остаться хромым. Женскому батальону повезло, что эти… занимались бессмысленным разбоем, надругательством над классикой, иначе им пришлось бы худо. Солдаты были ослеплены, но чем, я не знаю… Я хочу понять их, но их поведение мне не даёт этого. Раньше мне казалось, я с ними дышу одним воздухом, пусть образ их мыслей и далек от канона… теперь я вижу, что прогадал.
Елена молчала. Он с надеждой посмотрел на неё.
– Ты думаешь, я проявляю слабость?
– Лёша, милый мой Лёша, как же ты далеко ушёл в своём желании быть сильным! Так далеко, что это уже кажется абсурдом. Не бойся проявлять слабость – это залог человечности! Ты слишком много воевал, отдохни.
– Я, я просто… Картины ведь не виноваты…
– Да, но помнишь, мы ведь говорили об этом. Почти все крестьяне и рабочие безграмотны, а если человек не знает, что такое искусство, значит, оно его не приводит в трепет, как нас. Да, это варварство, но не надо судить их.
– А ты помнишь крушение Египта или Греции? В Европе после этого наступили тёмные века, культура чуть не погибла… В возрождение пришлось открывать все заново.
«Вот мы и поменялись ролями. Теперь он плачет, а я придумываю успокоение. Поспать бы хоть часок, тело болит», – подумала Елена, умильно оглядывая нового своего Алексея.
– Не бойся, родной. Сейчас не средневековье, а русские не такие передряги переживали. Столетие кончилось, но наступит другое… каждый век считает себя последним великим в истории. И… я не думаю, что они всегда будут убивать.
Его ответ взволновал её.
– Они будут убивать. Ты не видела, какой яростью, звериной яростью наполнены их глаза. Кровь продолжит литься, пока мы не захлебнёмся в ней. Люди ненасытны. Никогда я не мог разобраться в русском характере. Но хуже даже то, что я готов признать, что осуществление самой заветной цели не приводит к счастью. Это как отворить дверь, за которой находится ещё одна, ещё громаднее.
Дни после октябрьского переворота, вылившегося позже в гражданскую войну, Елена не выходила из спасительных стен. Она понимала, что нужно ступить на улицу, что мир не рухнул за несколько дней, что всё не так страшно, но не могла пересилить себя. Она не в силах была охарактеризовать это чувство, дать ему имя; ей и хотелось выйти на свет, увидеть своими глазами, что ничего кроме власти не изменилось, но не могла. Что-то держало её, дёргало и не отпускало. Скоро она перестала сопротивляться и только апатично слонялась по дому.
Но скоро относительному затишью пришёл конец: хаос, которого так боялась утончённая и аккуратная Елена, сам постучался в дверь, и забиться в тёмный угол было невозможно – жизнь захрипела пугающе реально. В то время и Елена, и Алексей, и Павел жили у Ваеров, не вызывая никакого недовольства или стеснения. Напротив, Елизавета Петровна и представить не могла, что часть семьи может существовать вдали от неё в это неспокойное время. В своей заботливости она порой заходила слишком далеко, но в этот раз снискала глубокую благодарность. Дом их был гостеприимен, место хватило всем. В неспокойные времена лучшие союзники – родные, даже если порой с ними возникают недомолвки.
Елизавета Петровна звонила вернувшемуся из путешествия Аркадию Петровичу, заклиная его быть осторожным и не лезть на рожон, но тот был так разъярён происходящим, что только ревел в ответ. Он забыл всё, чем интересовался раньше (политика занимала в списке его развлечений слабые позиции), и со свойственным ему страстным упрямством бросился отстаивать свои права. То, что творилось сейчас в империи, казалось ему началом апокалипсиса.
– Боже мой, боже мой, – тараторила Елизавета, видя, как прихожая затапливается людьми.
Гости, заполонившие гостиную, были всё те же – одетые в тёмное, голодные и злые. Эта толпа с неприязнью смотрела не хозяев и, чтобы те не слышали их, унижающе шептались и зубоскалили за спинами товарищей.
