— Люди лгут себе и своим партнёрам о том, что любят. Мы все знаем определение настоящей любви. Если взять современную терминологию, то я бы сравнила её с читерством. Она не подразумевает работы над отношениями. Над чем тут работать, если они настолько поглощены друг другом, что не видят недостатков, не видят проблем? Они чувствуют своего партнёра как продолжение своей души. Это полное слияние, это читерство, — она усмехнулась, а затем скрутила ещё одну самокрутку и продолжила, — но проблема в том, что такая любовь невероятно редка. Она сияет алмазом среди обычных гранёных камней, шанс, что ты встретишь такого человека, с которым испытаешь такую любовь — один на миллион. Но люди не любят думать об этом, часто они принимают влюбленность за любовь. Но первое быстро заканчивается, и это приводит к боли и печалям. Здесь же кроется самое главное отличие людей от вампиров. Человеческие мужчины имеют тенденцию к изменам чаще, чем человеческие женщины, это обусловлено их стремлением к осеменению как можно большего количества женщин. А когда изменяет женщина, то она стремится найти более надёжного партнёра, который сможет обеспечить выживание ей и её ребёнку. Ты улавливаешь ход моих мыслей?
— Да, и мне не нравится слушать о потомстве, — с нервными нотками в голосе проговорила я, — знаешь, я не хочу иметь детей, просто не дошла до того возраста, когда появляется такое желание, однако слышать про них всё равно больно, ведь я знаю, что своих детей у меня никогда не будет.
— Почему ты так говоришь? — улыбнувшись, сказала Аннет, — у тебя будут дети…
— Это будут не мои дети, я…
— Просто ты всё ещё мыслишь категориями людей, а это плохо. Ни одна женщина вампир никогда не мечтает родить ребёнка. Ни одна из нас не испытывает приступа «сюсюканья» при виде младенца. Потому что человеческих детей мы воспринимаем как деликатес. Их кровь чиста и невинна, и у нас не рождается желание понянчиться с ребёнком. Мы другие София, мы испытываем острую привязанность к тем, кого обратили, мы их любим, они наши дети. Как ты сейчас ребёнок Себастьяна, а до этого была ребёнком Константина. Наша любовь иная, чем у людей, и мы не чувствуем сожалению по этому поводу, потому что сожалеть не о чём.
— Это ужасно, — грустно проговорила я.
— По крайне мере мы не обманываем друг друга и себя, признаваясь в вечной любви до первых трудностей, как это делают люди. Мы принимаем наше партнёрство осознанно, потому что хотим быть не одни, и мы готовы над ним работать. А люди чаще всего нет. Они женятся, заводят детей, а когда их браку исполняется три-пять лет, они разбегаются, потому что вся влюблённость, всё терпение заканчивается и вместо того, что разобраться в себе и в своих отношениях, они начинают разрушать себя и партнёра, принося всем невыносимые страдания и думая, когда всё пошло не так? «Может мы не созданы друг для друга?» Смешно, не правда ли? Вместо того чтобы сразу начать работать над собой, они окружают себя розовыми слониками влюблённости и традиций, передающихся из поколения в поколение. Они лгут и от этого страдают. Радуйся, что ты не человек и можешь смело решать, чего ты хочешь. Ты будешь жить долго, очень долго, по сравнению с людьми почти вечно. Когда ты видишь перед собой такую уйму времени сложно поверить в настоящую любовь, скорее ты будешь верить в партнёрство и равноправие, в зрелые отношения, которые рано или поздно закончатся, чтобы начаться с кем-нибудь другим.
— Это всё равно звучит очень печально и цинично, — с иронией в голосе, хрипло выдавила я.
— Такова жизнь, девочка, такова жизнь, — криво улыбаясь, ответила Аннет. — И если ты надеешься на человеческие отношения с Себастьяном, лучше тебе поверить в то, что я говорю, иначе ты очень сильно разочаруешься.
— Я ни о чём таком не говорила, — с каменным выражением лица, ответила я.
— Да-да, конечно, — кивнула девушка, прищурившись, — я просто предположила.
