Так вот: маминого лица я в этой сцене не вижу. Зато слышу нежный голос. Сама я сижу в ванночке. У меня не столько купание, сколько игра. В доме есть дареный набор пластиковых пасхальных яиц, и мне позволено брать их в ванну. Яйца разноцветные – желтые, оранжевые, синие, зеленые, и каждое можно разъять надвое. Мне ужасно нравится вновь соединять половинки, но так, чтобы они не подходили по цвету. Желтую – с синей, зеленую – с оранжевой. Нарушать порядок. «Не годится! – поддразнивает мамин голос. – Ну-ка, сделай все правильно!» А для меня ничего приятнее в мире нет. «Глупышка!» – говорит мама. С тех пор меня никто так не называл. Так любовно и так снисходительно. С тех пор – после мамы – все давали мне понять, что я взрослая и нечего пустяками заниматься. Еще я помню, как от мамы пахло – цветочным мылом, солнечным летом…
Мне почему-то кажется, что именно это воспоминание – тот факт, что у меня оно есть, а у Кейси нет – и сделало нас обеих тем, чем мы являемся. Что благодаря сцене с разноцветными пластиковыми яйцами я не разделила судьбу младшей сестры. Мамин голос и сейчас могу вызвать в памяти. В нем нежность – подтверждение маминой любви. Свидетельство: кто-то когда-то любил меня больше всех на свете.
В больнице нам с миссис Мейхон выдают бейджики – специально для посетителей. Звоним в колокольчик, нас впускают в родильное отделение. Следуем за медсестрой. Судя по бейджу, ее зовут Рене С.
Кейси ждет в конце коридора. Значит, ей уже разрешили встать. Рядом с ней наш отец. Вдвоем они прильнули к стеклу, за которым, надо полагать, и находится отделение интенсивной терапии для новорожденных.
– К вам посетители, – радостно сообщает Рене С.
Кейси оборачивается.
– Вы пришли!
Рене прикладывает бейдж к считывающему устройству. Дверь открывается. Мимо нас проскакивает врач, бросает на ходу «здравствуйте».
В отделении интенсивной терапии темно и тихо, только слышен мерный гул аппаратов жизнеобеспечения.
Справа от двери две раковины и табличка, призывающая всякого вошедшего вымыть руки. Моем, все четверо, по очереди. Пока Кейси намыливает руки, озираюсь. По центру помещения – проход, с каждой стороны – по четыре плексигласовых бокса. На мониторах отображается работа маленьких сердечек. Тишина. Проход ведет к ярко освещенному сестринскому посту.
Помимо дежурной, в помещении заняты еще две медсестры. Одна меняет подгузник, другая, стоя у высокой подставки на колесиках, вносит данные в компьютер. Еще здесь пожилая женщина – волонтер, а может, бабушка. Она в кресле-качалке, на руках у нее младенец. Она встречает нас молчаливой улыбкой.
Пытаюсь угадать, кто из младенцев – дочь Кейси.
Сестра выключает кран и уверенно идет к боксу, табличка на котором имеет всего одно слово: «Фитцпатрик».
В боксе – крохотная девочка. Она спит, опущенные веки припухли от нелегкой работы – появления на свет. Ресницы чуть трепещут. Малышка по-кошачьи поводит личиком – влево, затем вправо.
Замираем перед этим чудом.
– Вот она, – шепчет Кейси.
– Вот она, – повторяю я.
– Имя выбрать не могу, – жалуется сестра. Взглядывает на меня просительно. – Всё думаю, думаю…
В моей голове мелькает: «Ее ведь так будут всю жизнь называть». И я не смею открыть рот, предложить вариант.
Не успеваю отметить, до чего тихо в помещении, как раздается пронзительный, исполненный боли крик. Резко оборачиваемся. Вот так же кричал Томас. Кошусь на Кейси. Она застыла в ужасе, глаз от младенца не может отвести.
– Кейси, ты в порядке? – шепчу я.
Она молча кивает.
Плачущий ребенок от нас в пяти футах. Появляется медсестра, склоняется над ним, берет его, в одеяльце, в чепчике, на руки. Интересно, а мать у этого ребенка есть?
– Тише, маленький, – бормочет медсестра. – Тише.
Она устраивает младенца у себя на плече, укачивает. Думаю о маме. О Томасе. Просыпается память тела. Меня тоже вот так держали. И я вот так же укачивала сына.
Медсестра похлопывает ребенка по спинке, сует ему пустышку.
Крики не прекращаются. Переходят в подвывания, в икоту, звучат странно по-птичьи. Ребенок безутешен.
Медсестра кладет его на место. Распеленывает. Проверяет, не надо ли сменить подгузник. Снова заворачивает. Снова принимается убаюкивать. Крики не смолкают.
Появляется другая медсестра, глядит на график.
– Э, да ему дозу пора давать! Сейчас организуем.
Кейси так и стоит, будто окаменевшая. Дыхание быстрое, поверхностное. Затем отмирает, нежно кладет ладонь на лобик своей спящей безымянной дочери.
Возвращается медсестра.
Ребенок снова в боксе.
К маленькому, искаженному криками рту подносят бутылочку с соской. Маленькая головка поворачивается, ребенок причмокивает, ища то самое, необходимое, привычное.
Берет соску. Жадно тянет жидкость.
Спасибо всем, кто в течение нескольких лет делился со мной собственными переживаниями относительно затронутых в моей книге тем. Особая благодарность Индии, Мэтту, Дэвиду, Хосе, Кристе Киллен и всем женщинам из Центра Теи Боумен.
