Снова паркуюсь на улице, иду к крыльцу. Ко- леблюсь, прежде чем постучать. Наверное, зря я приехала.
Пока терзаюсь запоздалыми мыслями, дверь распахивается. На пороге – худенькая, миниатюрная женщина. В ней и пяти футов росту не будет.
– Что там у вас еще? Как эти коммивояжеры надоели! Ничего покупать не буду, сразу говорю!
– Я не коммивояжер. Простите, Трумен дома?
Женщина вскидывает брови, но не двигается и не отвечает.
Лет ей может быть и шестьдесят, и все восемьдесят. С виду – постаревшая хиппи. На ней бандана и футболка с надписью «Вирджиния – для любовников». Неужели она – мать Трумена? Я знаю, что его мать жива и что он ее обожает. Что она заведовала детским садом. Сейчас, конечно, уже не работает. Живет на северо-востоке Пенсильвании; горы Поконо чуть ли не за домом начинаются.
Пытаюсь заглянуть в дом. Но женщина прикрывает дверь, заслоняя мне обзор своим сухоньким телом.
– Мэм, я – знакомая Трумена. Я хотела бы с ним поговорить.
– Трумен, – повторяет женщина, словно припоминая. – Трумен…
Наконец появляется сам Трумен – босой и с полотенцем на бедрах. Не то подпрыгивая, не то прихрамывая, идет к двери. Воображаю, как ему неудобно. Его даже в выходной без формы редко увидишь, а тут – полотенце, голый торс…
– Мама, – говорит Трумен, – это Мики. Мы с ней друзья.
Женщина кивает, но взгляд по-прежнему подозрительный. Косится на сына, затем на меня.
– Вон оно что, – тянет миссис Дейвс. Но от двери – ни шагу.
– Подожди, Мик, не уходи. – Трумен осторожно отодвигает свою миниатюрную маму. – Секунду. Я сейчас.
Он закрывает дверь. На мгновение наши взгляды скрещиваются.
Пятью минутами позже мы трое, плюс общая неловкость, сидим в гостиной. Трумен теперь полностью одет. Прислонился к жесткой спинке стула, правую ногу вытянул на оттоманке. Мы пьем чай. Миссис Дейвс бессмысленно смотрит в свою чашку.
– Пей, мама. Уже остыл, – произносит Трумен. И поясняет: – К себе ее забрал. – Он искоса взглядывает на мать – слушает она или нет – и быстро добавляет: – У нее был инсульт. Теперь провалы в памяти.
Миссис Дейвс сверкает глазами над чашкой.
– Вообще-то, сынок, я с тобой в одной комнате нахожусь. И никаких провалов у меня нет.
– Извини, мама, – смущается Трумен и предлагает: – Мик, давай лучше во двор выйдем.
Следую за ним, прикрытая широкой прямой спиной. Сколько раз я смотрела на него именно со спины! Сколько выездов на место преступления мы совершили вместе – и всегда Трумен первым поднимался на крыльцо какого-нибудь притона, первым видел кровь, раны, трупы. Служил этакой ширмой, буфером между страшной сценой – и мной. Вот я и привыкла: раз он впереди, значит, бояться нечего.
Во дворе все застыло от холода. Безлистый кустарник тянется вдоль дощатой изгороди – бурое на буром. Из наших ртов вырывается пар.
– Не сердись на маму, – говорит Трумен. – Просто она… – Нужное определение не сразу приходит ему в голову. – До сих пор надо мной квохчет.
– Все нормально.
Чувствую легкий укол зависти. Вот и надо мной бы кто-нибудь квохтал – очень было бы неплохо.
Рассказываю Трумену о встрече с Денизой Чемберс, о неожиданных результатах этой встречи. В его глазах – искреннее участие. Раскрыться перед таким слушателем легче легкого.
– Быть не может, Мик!
– Может. Меня отстранили от работы.
Трумен долго молчит.
– О Кейси нет новостей?
– Нет.
Он кусает губу, словно борется с собой: спросить – не спросить. Наконец решается.
– А что насчет Клира, Мик?
– А что насчет Клира, Трумен?
Он удерживает мой взгляд.
– Мик, давай начистоту.
Так вот стены и рушатся. Возводишь их, возводишь, скрепляешь притворством, вечным «У меня все прекрасно»; знаешь при этом, что фундамент – лишь тактичность Трумена, лишь его скромность. И пожалуйста – один-единственный прямой вопрос, будто строительная груша, разносит стену в пыль.
Ответить я не могу – ком к горлу подкатил.
Я очень редко плачу. Даже из-за Саймона воли слезам не дала. Да, я пришла в бешенство; да, несколько раз саданула по холодильнику, выпустила в потолок серию душераздирающих воплей и долго боксировала подушки. Но не плакала.
Сейчас я трясу головой. Горячая слеза ползет по щеке; я стираю ее резким, яростным жестом.
– Черт!
Не помню – вроде раньше при Трумене не выражалась.
– Успокойся, Мик.
Трумен сердится, это по голосу ясно. Кажется, сам уже не рад, что спросил. И не знает, как теперь себя вести. Мы друг к другу никогда не прикасались. Разве только случайно, если вдвоем заваливали какого-нибудь молодчика.
– Успокойся, – повторяет Трумен. Протягивает руку, несмело опускает ладонь на мое плечо. Обнять не пытается. Я это ценю. Я и так достаточно унижена.
– Ну что – лучше?
– Супер. Откуда ты узнал про Саймона?
– Извини, Мик, но ваши отношения – это, если честно, секрет Полишинеля. В тесных кругах патрульной службы все всё давно знают.
– Понятно.
Пытаюсь собраться в кучку. Смотрю в серое от холода небо. Кажется, что слезы замерзают прямо на веках. Вытираю нос рукой в перчатке. Говорю извиняющимся тоном:
– Я тогда была совсем зеленая девчонка.
– Да, я в курсе.
Отворачиваюсь. Жестоко краснею – вот и выдала себя. С потрохами.
