Алая Вуаль полностью

— Уйди с дороги. — Протиснувшись мимо него, стараясь, чтобы между нами оставалось серебро, я опускаюсь на колени рядом с Михалем и подкладываю подушку под его бледную голову. — Я приняла решение.

Одесса хватает меня за запястье, прежде чем я успеваю рассечь ладонь.

— Ты уверена, что хочешь этого, Селия? — Хотя глаза у нее хитрые, темные и такие же, как у брата, я все равно заставляю себя встретить ее взгляд. Она не Димитрий. Она не оставила тело Милы в мусоре, не потребовала гримуар ведьмы крови — той самой ведьмы, которая пыталась убить Михаля, которая призналась, что работала с убийцей Милы. — Дима прав. Никто из нас не сможет остановить Михаль, если он потеряет контроль. Он может убить тебя. Ты действительно готова пожертвовать собой?

— Я не позволю умирать невинным людям, — упрямо повторяю я.

Одесса смотрит на меня еще секунду. Затем…

— Хорошо. Но сделай надрез вот этим, иначе серебро отравит твою кровь. — Она выхватывает из волос острую золотую заколку и протягивает мне, после чего стремительно поднимается и отводит Димитрия к двери. Он упирается каблуками. — Я все еще хочу, чтобы ты ждал в подвале, — говорит она ему вкрадчиво. — Я заставлю людей уйти, прежде чем присоединюсь к тебе. — Словно почувствовав мой аргумент, она добавляет в отчаянии: — Мы не сможем вернуться в Реквием до ночи, и я сомневаюсь, что им понравится, если вампиры будут целый день торчать у них на чердаке. Кроме того, Михалю нужно отдохнуть. — Она потирает висок одной рукой, продолжая тащить Димитрия за собой другой. — Ему чертовски повезло, что мы пошли за вами. Иначе вы оба были бы мертвы.

— Почему вы пошли за нами?

— Я не следила, — честно отвечает она. — Это сделал мой брат, и я последовала за ним вопреки здравому смыслу.

Мы, как один, смотрим на Димитрия, который качает головой в горьком разочаровании и перестает сопротивляться.

— Мы друзья, мадемуазель Трамбле, а Михаль — он плохо соображает. — Он окидывает меня тяжелым взглядом. — Никто из нас так не думает.

— Это доказано тем, что Михаль позволил ведьме крови одержать над ним верх. — С отвращением глядя на него, Одесса распахивает дверь. — Если кто-нибудь на Реквиеме узнает об этом, на улицах начнутся беспорядки. Надеюсь, Михаль готов понести последствия своих действий.

Мое сердце падает. Я открываю рот, чтобы рассказать ей, что именно произошло, объяснить, но она выталкивает Димитрия из комнаты прежде, чем я успеваю вымолвить слова. Мой взгляд возвращается к искалеченному лицу Михаль, к пятнам крови на его теле, и моя рука опускается на нож. Если бы не я, его бы вообще не одолели.

— Ты идиот, — говорю я ему, поднимая его голову к себе на колени. — Ее чай не причинил бы мне вреда.

За исключением, конечно, того, что он мог бы.

Она подмешала в него свою кровь, и если бы Михаль не обратился, то, возможно, горела бы моя кожа, а не его. Он почувствовал запах? Яд? Если да, то почему он прикрыл меня? Может, я и Невеста, да, и его единственная связь с Милой, но его сестра уже отказалась ему помогать — и ему бы не понадобилась ее помощь, если бы он вместо нее схватил Бабетту.

— Идиот, — повторяю я с трудом, но моя предательская грудь все равно расширяется.

Глубоко вздохнув, я провожу кончиком золотой булавки по запястью.

Кровь мгновенно проливается вслед за ней, шокирующая и яркая даже в темноте, и я вздрагиваю. Сколько раз я видела, как Коко и Лу берут свою кровь? И ни одна из них никогда не говорила, как сильно это жжет. И все же я сжимаю руку в кулак, желая, чтобы кровь текла гуще. Быстрее. Готовлюсь к предстоящему потоку ощущений. Не думаю, что будет больно — Ариэль не стонала от боли, — но дрожь все равно сжимает мое горло. Это уже другая грань, и я собираюсь ее перейти.

Он не продержится до ночи.

Бросив булавку и схватив нож, я опускаю запястье к его рту.

Когда он не двигается, я раздвигаю его губы и проталкиваю кровь глубже на язык.

— Давай, Михаль. — Я снова сжимаю кулак и наклоняюсь ближе, притягивая его к себе. Ищу любой признак жизни. Хоть один глаз под веком или палец. Но ничего не происходит. Может, Одесса переоценила, сколько ему осталось? Нахмурившись, я быстро отбрасываю эту мысль. Вампиры в птичнике — они как бы сморщились и постарели, когда Михаль убил их, а он остался совершенным, если не считать его травм. Я слегка покачиваю его. — Давай, Михаль. Выпей кровь и проснись. Проснись, проснись, проснись…

Его рука захватывает мое запястье.

Задыхаясь от внезапного давления, я сопротивляюсь желанию вырваться, даже когда вспыхивают двойные уколы боли, когда его зубы впиваются в мою кожу.

— Ох. — Мои глаза расширяются, когда его вторая рука присоединяется к первой. Он притягивает меня ближе, прикусывает сильнее, и теперь мне определенно больно. — Михаль. — Я слабо надавливаю на его голову, колеблясь, когда ожоги на его лице начинают заживать. Волдыри исчезают, превращаясь в прохладную алебастровую кожу. — Михаль…