Будучи опытным военным, адмирал Дандас не стал ожидать медлящих французов, и как только Балтийское море вскрылось ото льда, покинул Датские проливы и повел свои корабли навстречу судьбе. Никто не знал, куда раздосадованные прежними поражениями англичане нанесут свой первый удар. Прикрывающий подходы к столице Кронштадт? Сторожащий ворота финской столицы Свеаборг? Или проклятый Бомарзунд, где в бесчисленных протоках Аландского архипелага нашла бесславную кончину прошлая Балтийская эскадра?
Я, даже располагая всеми возможностями генерал-адмирала Русского флота и предзнанием попаданца в великого князя Константина Николаевича, никак не мог предугадать их первый ход. И окружавшие меня многочисленные советники, к сожалению, не могли мне в этом помочь. Споря до хрипоты, мы перебирали разные варианты и никак не могли прийти к общему знаменателю. Больше того, мы даже не знали, будет ли это новый набег без серьезных последствий, или же союзники снова желают высадить десант и попытать счастья на сухопутном фронте.
И самое главное, непонятно, какую роль в нынешней кампании будут играть французы. Ведь только у них была армия, способная бросить вызов растянувшимся вдоль побережья Финского и Рижского заливов русским войскам. А может, я питаю себя напрасными иллюзиями?
Все дело в том, что во время последнего вояжа в Европу я имел конфиденциальную встречу с видным французским политиком и единоутробным братом самого Наполеона III Шарлем де Морни.
Как и большинство французов, граф оказался весьма обаятельным собеседником, попытавшимся с первых минут очаровать. При виде меня он первым вскочил, поспешил представиться, после чего долго жал мне руку, убеждая в своем расположении. И при всем при этом в его словах и жестах не ощущалось ни капли фальши. Казалось, он и впрямь в восторге от нашего знакомства.
— Право, дорогой граф, — усмехнулся я его красноречию, — слушая вас, можно забыть, что мы враги!
— Уверен, что все это лишь печальное недоразумение, которое мы сможем скоро забыть!
— Вы думаете?
— Какая разница, что думаю я⁈ Главное, что думает об этом предмете мой государь. Кстати, а ведь мы оба с полным основанием можем называть наших сюзеренов братьями, не так ли?
— И какого же мнения об идущей войне придерживается ваш царственный брат?
— Уверен, не открою вашему императорскому высочеству никакой тайны, сказав, что император Наполеон крайне недоволен тем, как идут дела. Вы мне, наверное, не поверите, но никакого внятного плана кампании на Балтике у англичан нет!
— Прошу вас, граф, оставьте титулование для официальных приемов. Можете называть меня просто Константином.
— Это большая честь для меня! Но я смогу принять ее, если вы также станете звать меня Шарлем!
— С удовольствием! — ответил я, и мы скрепили наш уговор очередным рукопожатием.
— Мой брат, — продолжил де Морни, — прекрасно понимает, что именно сейчас, после нескольких поражений подряд англичане не могут отступиться.
— Они и раньше терпели неудачи.
— Но только не их флот! Британию не зря называют владычицей морей. Все их могущество построено на обладании морями и контроле над торговлей. Без этих двух факторов это просто остров с дурным климатом и не слишком дружелюбным населением!
Договорив последние слова, француз заразительно засмеялся, явно приглашая меня присоединиться.
— Вкус британской кухни и красота английских женщин, — улыбнувшись, добавил я, — сделали англичан величайшими путешественниками!
— Константин, вы неподражаемы! — едва не покатился по полу француз. — Если позволите, я пущу эту шутку в парижском свете!
— Да ради Бога!
— Мы все понимаем, — продолжил отсмеявшийся граф, — что публику можно кормить какими угодно хвастливыми небылицами о достославных морских подвигах, но, собственно, на самой Балтике не достигнуто ровным счетом ничего: Кронштадт по-прежнему неприступен, русский флот цел и невредим, ни один пункт ни на Финском, ни на южном берегу Балтийского моря не занят. Напротив, флоты понесли значительные потери. И если для Франции это не столь трагично, то для британцев это настоящая катастрофа.
— Простите, что прерываю вас, Шарль, но какое вам дело до британских горестей? Неужели у второй империи нет никаких иных забот, кроме как помогать своему давнему противнику?
— В ваших словах много горькой истины, мой друг. Боюсь, что мы совершили ошибку, которую теперь непросто исправить. Одни кричат о пролитой на полях под Севастополем крови и призывают к отмщению, другие печалятся о наших согражданах, попавших к вам в плен. К слову, если бы Вы и Ваш царственный брат проявили великодушие и отпустили несчастных к их семьям, это почти наверняка привело к перемене настроений во Франции!
— Отпустить профессиональных военных, когда еще не окончены боевые действия? — не смог сдержать улыбки я. — Да вы, верно, шутите!
— Отчего же? Они дадут честное слово не воевать против вас в эту войну, — с жаром кинулся убеждать меня Морни. — Ведь законы рыцарства едины для всех. Поступите, как велит нам кодекс благородных людей и воинов чести, сражающихся без страха и упрека!
