Мама на слово говорила ему десять. Он возмущался:
– Да дай ты слово сказать! – а когда мешала работать, взывал: – Иди в свое стойло!
Он был оскорбительно простой, здоровенный, ни чорта его не берет, за все довоенное время болел один раз – малярией, молча и неинтересно.
Маме постоянно недомогалось, она с увлечением рассказывала бабушке и мне, где что у нее кольнуло, ёкнуло, токнуло, подкатилось. Недомогание я счел хорошим тоном и, подражая, жаловался на болящее и придуманное. Отец этого не любил:
– Жертва вечерняя.
Отец с грехом пополам – для кандидатского минимума – осилил Гальперина. В анкетах писал:
Отец знал:
Мама – Бальмонта и Северянина. Говорила: эстетные. Под лаковым гимназическим переплетиком я читал:
и в обрезе последней, переплетной страницы – клязьма, приведенная Пушкиным:
В альбомчик я внес свое, крупными буквами:
Несомненно, влияние радио. (Было у меня еще воспоминание о наших с Борей речных радостях:
В родне отец один любил русские песни – только не хор Александрова. Мама все русское называла
У них с отцом даже слова были разные. Уродилась клубничина в мой кулак, мама: – Забабаха.
Отец: – Граммов сто…
Отец шутил: Увы и ах, —
Сказал Сирах, —
Мои последние штаны
И те в дырах. – Мне было не смешно.
Загадывал: А и Б
Сидели на трубе… – Я недоумевал.
Разводил руками: – Не годится Богу молиться,
Годится горшки покрывать. – Я не понимал смысла.
Когда на плечо капнула птичка: – Оставила визитную карточку. – Я ёрзал.
Иронизировал: – Кусочек с коровий носочек. – Меня передергивало.
Осуждал кого-нибудь: – Охрёмка. Ваняга. – По лицам бабушки/мамы я понимал, что они обращают эти слова на отца.
Ему доставалось за всю епархию: за себя, за Ивана с Авдотьей, за бабушку Ксению:
– Все ей Сереня да Сереня. Тут Андрея не на кого оставить…
Стало быть, Матенны уже не было.
Редко я оставался на бабушку Ксению, смотрел в ее левый невидящий глаз, слушал скучное, деревенское. Раз она исполнила мне былину:
Я был на стороне Бальмонта и Массне, не полюбил землю, не полюбил бабушку Ксению, выдумал для отца обидное прозвище Отчим – с ударением на И. Прочитав
Чего-то важного в соотношении возможного и невозможного не узнал тот, кто в детстве не подозревал, что его родители – ненастоящие,
Мои были самые настоящие.
Году в пятидесятом я нашел за диваном коробки со старыми роскошными стеклянными негативами 13 на 18 и отпечатал.
Снимок семьи Сергеевых. Год примерно десятый. Деревня Жуковка.
Перед избой с большими высокими – недеревенскими – окнами с резными наличниками – не на завалинке, на лавке во всю стену – сидят восемь человек.
Тощий хозяин в казакине, бороденка, взгляд некрасовского страдальца.
Хозяйка – бабушка Ксения – темный цветастый платок, темная до полу юбка – суровости, важности на двоих.
Невестка чуть-чуть позатейливей, на руках плачущий внук в картузе и тёплом – у него оспа.
Деревянный конь с хвостом, но без головы.
Старший сын Павел – рабочего вида, в пиджаке и косоворотке, дельный; для солидности – небольшие усы.
Кирилл – в фуражке, учится, глядит в объектив, хихикает.
Иван – полная неожиданность – светлое лицо, улыбка, тоже в фуражке, учится.
Яков – отец – слегка не в фокусе: это он снимает, завел затвор и сел сбоку – барин, плоская шляпа, тройка, стоячий округлый воротничок, нога на ноге, брюки в стрелку.
Девятый – белый на белой стене – как после болезни. Десятый – впереди всех на другом деревянном коне, тоже в фуражке. Один из них Федор, другой – первый сын Павла, имени я не знаю.
