Церкви, о которых восторженно писал Энео Сильвио, были действительно величественны и прекрасны. Их высокие башни — во времена Дюрера они как раз надстраивались — были видны издалека. Но когда путник входил в город, они исчезали из его глаз. Улицы были узки и тесно застроены. Поднимешь голову, и она упирается в стену двух — трехэтажного дома, в крутую крышу, а церкви заслонены. Идешь к ним наугад по путанице кривых переулков, они то исчезают, то появляются в разрыве между зданиями. Свободной земли в городе мало. Дома лепятся друг к другу. Улицу сужают пристройки, выступающие на уровне второго пли третьего этажа. Из дома выдается то крытый вход в погреб, то лестница, ведущая на верхний этаж, то пристроенная лавка. Эта теснота, эти нависающие выступы, эта скученность есть на картинах, гравюрах, рисунках Дюрера. Но на них же — сквозь пролом стены, сквозь арку, между стволами деревьев видна открытая даль, широкая долина, воплощенная мечта о ничем не стесненной широте, постоянный контраст зажатости и простора.
Город круглый год просыпался с рассветом и укладывался, когда стемнеет. Фонари на ночных улицах Дюрер видел в родном городе считанное число раз за всю свою жизнь. Их вывешивали при пожарах, нападениях врага и прочих бедствиях, чтобы люди, которые бегут на помощь, видели дорогу и не сломали себе голову. Появлялись фонари при посещении города императорами или князьями. В обычное время тот, кто ночью отваживался выйти на улицу, сам нес фонарь, а если это был богатый человек, его сопровождали слуги с факелами.
В письмах и дневниках Дюрера поражают мгновенные переходы от возвышенного к сниженному, от прозаических мелочей к поэтическим размышлениям. Крайностями, резкими контрастами была окрашена жизнь его родного города, питавшаяся всеми соками бурного, тревожного времени. Эта напряженная и стремительная смена настроений в общественной жизни сильно повлияла и на характер Дюрера и на все его творчество. Город не только напряженно трудился в своих ремесленных мастерских, печатал книги в своих прекрасных типографиях, занимался исследованиями в кабинетах ученых, он жил с постоянным ощущением опасности.
На надвратных башнях стража стояла днем и ночью, глядя, не приближается ли к городу враг. Постоянным врагом были рыцари-разбойники. Кроме того, город часто оказывался втянутым в войны разных немецких князей друг с другом, висела над ним и постоянная угроза нападения турок, которые доходили до венгерских и австрийских земель, и многие другие опасности — привычные и неведомые... Каждый взрослый горожанин всегда имел дома оружие наготове. Простой бюргер в момент опасности вставал под городское знамя пехотинцем, богатый — конником. Каждый горожанин должен был хорошо стрелять из арбалета пли из огнестрельного оружия.
С детства Дюрер знал, что все самое главное в жизни города — торжественное и мрачное — связано с Рыночной площадью. Здесь объявлялись указы городских властей, оглашались и приводились в исполнение приговоры. Приговоры читал вслух с балкона ратуши городской писец. Перед ратушей стоял позорный столб. К нему привязывали ростовщиков, превысивших и без того высокий процент, допускавшийся по закону, изобличенных клеветников, обманщиков. Женщин, уличенных в супружеской измене, ставили к столбу, прибивая к нему за ухо огромным гвоздем. Рядом с позорным столбом стоял еще один инструмент правосудия — «качели» — опора с качающейся балкой, на конце которой была укреплена железная клетка. В нее помещали осужденных, палач раскачивал балку, и она то обмакивала несчастного в уличную грязь, то вытаскивала из нее, а под конец переворачивалась, выбрасывая наказанного в ров, заполненный водой. Так карали виновных в нарушении правил торговли, например тех, кто подмешивал к хорошим продуктам плохие.
Осужденные содержались в подвале ратуши. Подземная тюрьма называлась «ямой».
