В бумагах нюрнбергского магистрата за тот самый 1515 год, к которому мы подошли в нашем повествовании, сохранилась запись о судебном процессе Иорга Фирлинга. Архивный документ рассказывает, что этот нюрнбержец грубо оскорбил на улице мастера Альбрехта Дюрера и даже нанес ему оскорбление действием. Городские власти вмешались немедленно. Пострадавшего и обидчика тут же допросили, после чего Фирлинга заключили в «яму», откуда его выводили несколько раз связанным на допрос. После одного из допросов было записано: «Если он не скажет правду, причинить ему боль», то есть продолжить следствие с применением пытки. К дознанию были привлечены свидетели со стороны Фирлинга и Дюрера. Обидчика, который признал свою вину, приговорили к месяцу заключения в «яме», но освободили по просьбе Дюрера. Что было причиной столкновения, неизвестно, но на страницах старинного документа оживает время, а главное, характер Дюрера. Потрясенный оскорблением, он хотел, чтобы обидчик был наказан. Но при мысли, что тот месяц проведет в «яме», пожалел его и сам попросил об отмене приговора. Начал тяжбу, пылая гневом, остыв и успокоившись, закончил ее примирительно. В этом весь Дюрер! Жестокость претила ему. Пышными и сложными были наряды нюрнбержцев. В моде была плотная камчатная ткань, продернутая серебряной нитью, шелк, атлас, тяжелый бархат, сукно, особенно фламандское, кружева, шерстяные ткани тончайшей выделки. Звонкие серебряные колокольчики, пришитые к плащам, пуговицы, позолоченные пли резные. Мужчины затягивались, подбивали грудь ватой, нашивали на костюмы буквы, изображения цветов, молний, звезд. Мода в Нюрнберг приходила из Франции, Бургундии, Италии и часто менялась. На памяти Дюрера увлечение резкими яркими цветами в одежде однажды уступило черному цвету. Это случилось тогда, когда император и его свита появились в городе с головы до ног в черном. Но эта мода продержалась недолго. Скоро опять возобладали яркие цвета.
Мужчины носили куртки с такими разрезами на рукавах, чтобы сквозь них выглядывала топкая белоснежная сорочка, и куртки с большим вырезом на груди, открывающим рубашку, отделанную вышивкой. Длинный камзол уступал место короткой обтягивающей куртке, которая едва доходила до бедер. Рукава носили то очень узкие, то очень широкие, с буфами и перетяжками, то короткие, то длинные. А штаны, некогда широкие и короткие, стали длинными и столь обтягивающими, что их с негодованием клеймили в проповедях как соблазн и бесстыдство. Пояса носили сдвинутыми почти на бедра. Богатые люди украшали их драгоценными камнями и позолотой. Молодые щеголи прикрепляли к поясам кинжалы, ножи, которыми они разрезали мясо, вышитые кошельки, мешочки с благовониями. На плечах у юных франтов висел коротенький плащ. Люди солидного возраста носили плащи длинные, искусно приподнимая их полы, чтобы видна была нарядная обувь. Мода на обувь менялась особенно быстро. Одно время были в ходу туфли с длинными острыми носами, их называли «чертовыми носами». Такие туфли мы видим на многих гравюрах Дюрера. Потом мода переменилась. В ход пошли туфли с тупыми и короткими носами. Горожане прозвали их «коровьими мордами».
Женские платья плотно облегали тело. В моду входили глубокие вырезы на груди и спине. Поверх платья дамы носили безрукавки, отороченные пышным мехом, а когда выходили из дому на улицу, надевали широкие длинные плащи, застегивая их пряжками ювелирной работы и собирая крупными складками.
Множество решений городских властей и даже имперских сеймов пыталось ограничить пышность нарядов, но оставалось бессильным против модных поветрий. Нюрнбержец мог проследить все капризы скоротечной моды в нарядной толпе, гулявшей вокруг прекрасного фонтана.
Однако здесь можно было увидеть не только щеголей и щеголих. Вокруг фонтана городской палач водил напоказ и на посрамление неисправимых пьяниц, нечистых на руку картежников и злостных сплетниц.
На улицах было так много нищих и увечных, что городским властям то и дело приходилось принимать решения, чтобы ограничить их число. Объявлялось, что просить милостыню в городе могут только свои, но никоим образом не пришлые нищие. Указывалось, что нищие могут водить с собой детей не старше восьми лет, а тех, кто старше, должны посылать на поденную работу. Нищим предписывалось носить особые значки. Их обветренные, обтянутые кожей лица, их жесты подлинного и заученного отчаяния, их рубища врезались в память художника.
Несколько раз Дюрер становился свидетелем грозного обряда — изгнания прокаженных. Каждый, кто подозревал кого-нибудь в проказе, обязан был донести о том властям. Тот, на кого донесли, представал перед сведущими людьми: врачами, банщиками, цирюльниками.
