В Базеле он уже видел картины итальянских художников, теперь в его руки попали их гравюры. Они потрясли Дюрера. Вот гравюра на меди Андреа Мантеньи. Сражаются морские божества, до половины люди, ниже пояса — чудовища в чешуе и с конскими ногами. На спинах у чудищ сидят обнаженные женщины. За них и идет бой. Одна с лицом молодым и гордым презрительно отвернулась от схватки. Другая испуганно обхватила бородатого морского бога, яростно замахивающегося дубинкой, вжала голову в плечи — в ее движении ужас. Раздувая щеки, трубит в рог юноша, и кажется, что звук рога висит в воздухе над вспененной водой, над зарослями тростника. Здесь все движется, всё дышит яростью, страхом, упоением боя. Грозное оружие свищет, разрезает воздух, из разверстых ртов вырываются крики... Морские божества и прекрасны и ужасны. Как жизнь! Они в бурном движении, напряженные мускулы перекатываются под кожей.
Дюрер отложил все и принялся копировать гравюру Мантеньи. Вначале просто перерисовывал ее, но скоро почувствовал, что хочет сам изобразить то же самое, только по-иному. А может быть, рука сама стала двигаться иначе. Резец Мантеньи нанес на доску тонкие прямые линии. Штрих Дюрера круглится, словно мускулы, которые он рисовал, сами направляли его. Фон, темный у Мантеньи, он сделал светлым. Дюрер не решался сказать себе, что его рисунок живее оригинала, но видел: он очень похож, но иной, совсем иной. Пожалуй, он может подписать его. Оказались в его руках в эту пору и другие гравюры итальянцев. Их привозили в Нюрнберг на продажу. Нюрнбержцы дивились непривычным листам, а Дюрер был захвачен ими, подолгу копировал их. Работа эта казалась ему важной, он подписывал копии, ставил на них даты.
Дюрер еще плохо представлял себе Италию и итальянское искусство. Но среди издателей, у которых он бывал в Нюрнберге и Базеле, в художественных мастерских Кольмара и Страсбурга, а особенно в доме Пиркгеймеров постоянно шли разговоры об этой стране: Вилибальд уже много лет учился в итальянских университетах. И вот какое представление постепенно сложилось у Дюрера. Некогда в мире греков и римлян существовало великое искусство. Его мастера владели высокой тайной прекрасного. Тайна эта была надолго забыта. Но с некоторых пор ученые и художники Италии стали выкапывать из земли скульптуры древних мастеров, читать их труды, постигать законы совершенства, и теперь они, итальянцы, кажется, близки к тому, чтобы вновь открыть великие тайны красоты.
Мудрое изречение — лучше один раз увидеть, чем семь раз услышать, — уже существовало. Страшное беспокойство охватило Дюрера: он должен все это увидеть. Собственными глазами. Как можно скорее. Внутренняя тревога мешала ему работать. Нелегко объяснить родителям, невозможно объяснить молодой жене, почему, едва приехав, он снова собирается в путь. И куда? Не по немецким землям, не в Нидерланды, что в обычае среди немецких художников, а в Италию! Никто из собратьев Дюрера такого путешествия до него не совершал. Его отговаривали и страшили: путешествие казалось опасным. Был обижен тесть. У них было столько совместных планов! Тревожились родители — может быть, что-то не в порядке у молодой семьи? Плакала жена: она едва успела привыкнуть к этому странному, вечно погруженному в раздумье, целыми днями просиживающему в мастерской человеку, который выбран ей в мужья, а он уже собирается оставить дом. Чем она ему не угодила? Характер художника, одержимого работой, — нелегкий характер. Жить с человеком, для которого главное — его художество, — нелегко.
Покуда Дюрер обдумывал свое путешествие, на Нюрнберг обрушилась беда — чума. Не зря, значит, строил город лазарет св. Себастьяна. Недостроенный, он принял первых больных. Вернее, умирающих: заболевшие чумой почти никогда не выздоравливали.
Понизив голос, рассказывали, как это начинается. Здорового человека вдруг охватывает озноб. Его бросает из жара в холод. Голова раскалывается от нестерпимой боли. Мучает неутолимая жажда. Невнятной становится речь. Потом появляются опухоли на шее, под мышками, в паху. В страшных муках человек умирает. Священники не успевают отпускать грехи заболевшим, и те умирают без покаяния. Это казалось всего ужаснее.
Никто не знал, как спастись от поветрия. Люди боялись выходить из дому. Наглухо запирали ставни и двери. Никто не решался прийти на помощь заболевшим соседям. Белыми крестами помечали дома, где есть больные, черными, где все умерли. Врачи ходили закутанными с ног до головы в одеяния, пропитанные ароматическими веществами, дышали через маски. В домах с утра до ночи курили пахучими смолами, поливали стены уксусом. Всюду с утра и до вечера молились. Молитвы помогали плохо. В церквах служили беспрерывные заупокойные службы, не решаясь вносить трупы в церковные стены. Проповеди звучали грозно. В них говорилось о тяжкой божьей каре, обрушившейся на мир за его грехи.
Дюрер проходил по опустевшим улицам Нюрнберга и, казалось бы, ничего не замечал. Но позже на его гравюрах мы найдем впечатления тех дней.
