Это был крупный мужчина с огромными ручищами. Его штаны, которые я изначально принял за кожаные, оказались обычными крестьянскими шоссами, обшитыми клочками кожи, которая служила вместо брони во время столкновений с врагом. Конечно, такая защита, как кожаная куртка и клочки кожи на штанах, не шла ни в какое сравнение с доспехами, но это было лучше, чем ничего.
Уложив меня на тюфяк, Дик отошел к столу и бросил на него свой походный мешок. Он достал оттуда сыр и хлеб. Отрезав ломоть хлеба и кусок сыра, протянул их старухе. Она хотела спрятать бесценный дар, чтобы разделить потом на всех членов семьи, но шотландец сказал ей, что все содержимое мешка теперь принадлежит им. Старушка заплакала и принялась за еду.
Дик налил вина из своего бурдюка в глиняную кружку и подошел к больному. Шотландец помог Квентину сесть и поднес кружку к его губам. Сделав несколько глотков хмельного напитка, больной немного оживился, тогда Дик принес ему сыр с хлебом. Меня этот добрый человек тоже не обошел стороной. Мне тоже досталось немного вина и бутерброд с сыром.
Не знаю, как вам передать все то, что я тогда чувствовал, но ощущения были не из приятных. Все это напоминало кошмар, от которого невозможно проснуться. Я понимал, что меня закинуло в чужое время и чужую страну, но как исправить ситуацию, не имел ни малейшего понятия. Единственное, на что я рассчитывал, это помощь коллег. Я искренне надеялся, что они меня вытащат, и каждый миг ждал этого. Но чуда не происходило. Тогда я решил, что должен выжить в этом диком средневековом мире с его варварскими законами и обычаями. Сейчас для меня было важно никак себя не выдать, и я стал внимательней ко всему приглядываться и прислушиваться, принюхиваться не приходилось, вонь везде стояла такая, что лучше было не дышать вовсе. Теперь ко всем моим переживаниям добавилось еще одно, я боялся, что вернется настоящий Алекс, а меня отправят в тюрьму или сожгут на костре как колдуна.
Оставив дары, шотландец ушел. Я остался лежать на тюфяке у стены и делал вид, что сплю. В доме пахло сыростью и мокрыми головешками из очага. Ткань тюфяка сгнила, и местами из тюфяка торчала солома, от которой пахло плесенью. Дверь на улицу была распахнута, и в нее беспрепятственно залетали мухи и неприятные запахи с улицы.
— Бабуля Одри, — услышал я уже знакомый юношеский голос, — Алекс в порядке? — спросил он.
— Да, Уильям, проходи, сынок, — пригласила его старуха, — только он спит, — добавила она.
— Это ничего, пусть поправляется, я вернусь позже, — пообещал Уильям, — а пока мне нужно вернуться к стаду, а то если заметят мое отсутствие, люди Бенедикта сдерут с меня шкуру, — сказал он и помчался выполнять свои обязанности пастуха.
Честно сказать, мне совсем не хотелось, чтобы юнец навещал меня. Не потому, что я слишком высокого мнения о себе, а просто боялся проколоться в разговоре с ним. Еще мне было до чертиков интересно узнать, кто такой Бенедикт, но открыто об этом спросить я не мог, так как, судя по всему, личностью он был известной.
Я попытался найти в своем мозгу хоть какую-то информацию о нем, но ее не было. Единственное, что мне точно было известно, это то, что местного барона звали по-другому, но о нем расскажу позже. Сейчас меня интересовал Бенедикт. Если у этого человека были свои наемники, то он был небеден и обладал властью. Я начал вспоминать все, что мне было известно об Англии четырнадцатого века, но знаний, несмотря на всю мою ученость, оказалось недостаточно.
Так, размышляя о своем нынешнем положении, я пролежал до вечера. Вечером пришла Бренна. Как я позже выяснил, она работала в замке прачкой, иногда помогала на кухне, а иногда ее отправляли доить коров. Кроме всего прочего, ей приходилось отбиваться от солдат. Несмотря на всю свою усталость и тяжелую работу, женщиной она была привлекательной. Дику приходилось частенько вступаться за нее.
Вот и сегодня Бренна буквально валилась с ног. За этот день ей пришлось поработать прачкой, посудомойкой и дояркой. И за всю свою нелегкую работу она получала черствый кусок хлеба, который делила на всю семью, и небольшую денежную плату в конце месяца, которой как раз хватало на уплату налогов. Иногда, как, например, сегодня, она могла стянуть что-нибудь с кухни, рискуя собственной жизнью.
Слугам запрещалось брать даже очистки от овощей. Объедки с хозяйского стола доставались собакам, очистки свиньям, и только тем, кто работал, не доставалось ничего. Такие порядки в замке появились чуть больше года назад, и люди потихоньку смирились с этим. Тем, кто работал в поле или смотрел за скотиной, приходилось не слаще. Жаловаться было некому. Любое неповиновение жестоко каралось, вплоть до смертной казни. Тех, кто не работал из-за старости и болезни, сильные мира сего вообще не считали за людей.