И пока флигель-адъютант умело и споро разжигал камин, Александр со вкусом готовил себе работу: достал из бювара гербовую бумагу, придирчиво выбрал и опробовал гусиное перышко, проверил песочницу — полна ли.
От хорошей тяги зашумело пламя в камине.
— Вы свободны, — сказал Александр адъютанту.
Вместо того чтобы повиноваться, тот подошел к государю и подал ему сложенную бумагу, ловко выхватив ее из-под обшлага.
— Что это? — недовольно спросил Александр.
— Плод моего усердия, Ваше Императорское Величество.
— Слухи? — брезгливо сказал Александр, бросив близорукий взгляд на бумагу.
— Список, Ваше Императорское Величество.
— Что еще за список?
— Офицеров, злоумышляющих против Вашего Величества, заговорщиков. Членов тайного общества.
Александр тщательно скатал список в трубку, подошел к камину и бросил его в пламя.
— Занимайтесь своим прямым делом, подпоручик.
— Нет прямее дела, чем радение о благополучии и спокойствии государя! — Верноподданническая тирада прозвучала почти нагло.
И наглость эта смутила Александра. Мальчишка, щенок, знал, что делает, и чувствовал себя в своем праве. Александр сказал неожиданно для самого себя ласково:
— Можете идти, голубчик…
По уходе адъютанта Александр принялся за письмо.
Александр взял колокольчик и позвонил.
В кабинет ступил адъютант.
— Граф Аракчеев еще не явился?
— Давно ждет, Ваше Величество!
— Почему не доложил? Проси!
Вошел Аракчеев: некрасивый, топорный, но крепко сбитый, большестопый, с неуклюже-надежной поступью.
— Вот, Алексей Андреевич, нуждаюсь в твоем совете. Хочу вызвать Сперанского. Хватит ему в провинции крохоборничать. Пора вернуться к прерванной войной работе.
— Это к реформам, что ли? — прищурился Аракчеев — раболепие как-то странно сочеталось в нем с наглостью под покровом простоты.
— Да, пора отважиться. Рабство позорит Россию. Русский мужик заслужил свободу на полях Бородина и Лейпцига. Россия больше всех отдала победе, а в Париж я привел рабов. Рабы-освободители, — горько усмехнулся Александр.
— Казаки не рабы, — проворчал Аракчеев.
— Ты, Алексей Андреевич, вроде парижских девиц, для них все русские — «казакен». Донцы атамана Платова — капля в крепостном море. Так вот, что предложить Сперанскому — Госсовет или особое министерство учредить?
— Ах, батюшка государь, как повелишь, так и будет, — всхлипнул Аракчеев. — Велишь — все под Сперанского пойдем. Топнешь ножкой, спустим штанцы, пущай нас семинарист березовой кашей потчует.
— Заговариваешься, Алексей Андреевич!
— Все от простоты и честности. Не могу лукавить с моим государем. Не приучен. В иезуитских школах не обучался, хохлацкому двоедушию от природы чужд и чернильного семени сроду не грыз. Душа у меня русская — сырая, и русский ум — простак.
— Хорош простак! — воскликнул Александр. — Как Чарторыйского с Кочубеем аттестовал, да и Сперанского не погладил. Крепко засели в помещичью печень мои «молодые друзья»! О Сперанском и говорить нечего.
— Напугали вы верных трону, государь. По молодости лет больно смело коней погнали. Война образумила. А ныне, видать, весенний ветерок снова в душу пахнул? Ах, государь, нетто это надобно русскому народу? И слова-то все чужеземные: конституция, институции, реформа, либерте-эгалите. Не поймут такого, государь, все сословия, а пуще всех простые люди.
— Чего же тут не понять? Хорошо жить будут, свободно, без кнута.
— Кнут и не надобен, хватит розги, — убежденно сказал Аракчеев, — для цивильных. А для служивых — шпицрутены. Россия, государь, не отрок, не девица, а баба, бабы же любят, чтоб их учили. Чем крепче бьет, тем больше любит. Но и бабу нельзя кнутом, тем паче дрыном — испортить можно. Ремешком или своей дланью — это она обожает.
— Ладно, хватит народной мудрости. Вернемся к государственному языку. Что делать со Сперанским?
— Нельзя дважды войти в одну и ту же реку.
— А ты философ, Алексей Андреевич! Думаешь, что он выдохся?
— Сколько воды утекло, Ваше Величество. Вы великую войну выиграли, Наполеона скинули. Венский конгресс провальсировали, Священный союз воодушевили, а семинарист наш сиднем сидел в Перми да с пермяками вольтерьяничал.
— Это неправда, он хороший губернатор.
— Карамзин сказал: России ничего не надо, кроме пятидесяти хороших губернаторов. Один уже есть…
— Однако ты остер, Алексей Андреевич!.. Карамзин мыслит по старинке. Он так и не вошел в наш век. Да Бог с ним! Пора обустроить крестьянскую жизнь. Реформа необходима.
