Александр Блок полностью

Для «Старинного театра», устроенного известным театральным деятелем бароном Н.В. Дризеном, Блок переводит «Действа о Теофиле» («Le miracle de Theophile»), трувера XII века Рютбефа. Это старинное предание о человеке, продавшем душу дьяволу и спасенном заступничеством Божией Матери, лежит в основе средневековых легенд о докторе Фаусте. Блок перевел «миракль» простым народным языком, легким и забавным стихом (четырехстопный ямб со смежными мужскими рифмами). Ему удалось сохранить простодушие и очаровательную свежесть подлинника. «Действо о Теофиле» было поставлено в декабре 1907 года в «Старинном театре», шло много раз и имело большой успех.

В том же году Блок был привлечен С.А. Венгеровым к редакционной работе по изданию первого тома сочинений Пушкина («Библиотека великих писателей под редакцией С.А. Венгерова. Том 1. Пушкин. Изд. Брокгауза-Ефрона»). Ему принадлежат примечания к 28 лицейским стихотворениям Пушкина. Поэт проделал огромную работу по изучению рукописей, сравнению печатных редакций, выяснению источников и литературных влияний. Его комментарии достойны ученого пушкиниста: они отличаются точностью и глубоким проникновением в стихотворную манеру юного Пушкина.

Сборнику «Земля в снегу» Блок предпослал введение: «Вместо предисловия». Перед ним два эпиграфа: первый состоит из одной строки: «Зачем в наш стройный круг ты ворвалась, комета?» и подписан инициалами Л. Б. Второй – стихотворение Аполлона Григорьева «Комета», начинающееся стихами:

Автор первого эпиграфа – жена поэта. На ее вопрос Блок отвечает стихами А. Григорьева:

Так, с помощью другого, близкого ему по духу поэта, пытался Блок оправдать и объяснить вторжение в свою жизнь «недосозданной», горящей кометы, невзнузданной стихии, разрушающей гармонию его «стройного круга». Роковая женщина – комета – послана ему для «борьбы и испытанья». Он верил, что из огня страстей он выйдет очищенным. Также из Григорьева взят эпиграф к первому из трех стихотворений «Н.Н. Волоховой», являющемуся прологом к «Снежной маске». Встреча Блока с Аполлоном Григорьевым в 1907 году была предопределена судьбой: она произошла на переломе его жизни. Доселе – спутником поэта, его «duca, signor е maestro»[50] был философ-мистик Вл. Соловьев. Теперь певец «Вечной Женственности» уходит – и его место занимает беспутный, бурный, вдохновенный и пьяный Аполлон Григорьев. В нем – избыток клокочущей, стихийно-неистовой жизни, безудержье страстей, тоска народной песни, угарная цыганщина, бродяжничество и гибель. Блок принял в свою душу, прочел в его горькой участи знаки своей собственной судьбы. В стихах пропившего свой талант «народника-почвенника» он нашел «звуки надтреснутой человеческой скрипки», пронзившей его навсегда. Лирические темы «Земли в снегу» сплетены с любимыми образами Григорьева. Бездомный бродяга в страшном и призрачном городе: Петербург, кабаки, рестораны, цыгане, гитара, «подруга семиструнная», гибельная страсть и терпкое вино; влюбленная, в очах которой сияет «не звездный свет – кометы яркий свет», которая влечет и жалит, «как змея»; а вдали – темная, кочевая «цыганская» Русь в ее бескрайно-песенном разливе – в этом мире Блок узнал родину своей души. Он страстно впитал в себя цыганскую традицию русской поэзии, идущую от Пушкина и Баратынского через Фета и Полонского к А. Григорьеву, и в цепи его образов-символов: комета, Снежная Дева, Незнакомка-Фаина появилось новое звено: Цыганка. Его пленило стихотворение Григорьева «Цыганская венгерка», и он говорил Е.Ф. Книпович: «„Цыганская венгерка“ мне так близка, будто я ее сам написал». В облике цыганки – своевольной и дерзкой – явилась ему стихия русского народного скитальчества. Слияние этих двух образов произошло в драме «Песня судьбы», где русская деревенская девушка, раскольница с монашеским именем Фаина, уйдя в город, становится цыганкой.

Поэзия Григорьева – кипящая и сгорающая в неистовстве страстей – созвучна драматическим темам «Стихов о России» и «Розы и Креста». Мотив «радость-страданье» блоковского Гаэтана перекликается с привычными запевами Григорьева: «блаженство и страданье», «счастье-мученье», «наслажденье в муках».

Блок не «заимствовал» и не «подражал» Григорьеву: в забытом поэте-неудачнике 40-х годов он узнал самого себя, лирическое отражение своего лица[51].