Любовь Дмитриевна не упомянута, она как бы вне «семьи». Она в это время играет в передвижной труппе Зонова — в Петербурге и пригородах, тревожится за своего возлюбленного той поры — Константина Кузьмина-Караваева, получившего контузию на фронте. Блок в письме от 24 июля сообщает ей: «Может быть, приедет Л. А.» — и чуть далее: «Я очень много тебя вспоминаю и скучаю по тебе».
В Шахматове Дельмас разучивает партию Лауры, поет по вечерам романсы. Для Блока эти дни — «что-то особенное», еще один вариант «соловьиного сада». И опять — с тем же неминуемым финалом. По возвращении в Петербург он обходит дом Любови Александровны, не может ей звонить и, наконец, пишет 12 августа: «Во мне происходит то, что требует понимания, но
Что значит это подчеркнутое слово «влюбленные»? Отнюдь не высшую в блоковской системе ценностей связь. Всего-навсего влюбленные. Всего лишь физически близкие, чувственно привязанные друг к другу мужчина и женщина. Это тоже чего-то стоит, но для Блока — мало. «…Я действительно „не дам Вам того, что Вам нужно”», — честно отвечает он, цитируя письмо Дельмас. То есть эмоционального растворения в любимой женщине, что для нее было бы вершиной счастья. Но не для Блока: «Меня
А «во весь рост» видит Блока только один человек, только одна женщина. Та, что сейчас уехала из Петербурга, чтобы навестить контуженого любовника. И которой он в те же самые дни пишет: «Мы оба — слепые, ослепшие».
Письмо же к Дельмас завершается непреднамеренно знаменательной фразой: «12-й час, Вы потушили уже большой свет, и теперь огонь у Вас слабый».
Огонь слабый… В октябре 1915 года, когда заканчивается долгая работа над «Соловьиным садом», Блок пишет стихотворение «Перед судом» («Что же ты потупилась в смущеньи?..»), завершающееся строками:
Дельмас, получив от автора этот текст, огорчена и обижена. Жестковато прощается с ней поэт. Он еще захочет закончить этой вещью цикл «Кармен», но потом передумает, поскольку тут все другое: и антураж, и сюжет, и музыка.
В 1940 году Р. В. Иванов-Разумник, систематизируя «дельмасовскую» тему в поэзии Блока, вступит в спор с Е. П. Ивановым, который в стихотворении «Перед судом» увидит обращение к Л. Д. Блок. Чтобы доподлинно выяснить, к «Дмитриевне» или «Александровне» относится стихотворение, Иванов-Разумник наведается к Л. А. Дельмас и услышит от нее уверение, что в «смущеньи» потупилась именно она, и никто более.
Евгений Павлович, однако, не уступит: «Вы Любу не знали, какой она была до 1907 г., как она краснела и, потупившись, стояла тогда, да и потом долго еще перед ближе знавшими ее». Иванов также свяжет строку «Эта прядь — такая золотая» с «
И еще он призовет принять во внимание «двуликое одиночество» Блока (данный философско-эстетический аргумент, заметим, наиболее весом).
Это почти детективное расследование затянется на долгие годы. Большинство блоковедов проголосуют за кандидатуру Дельмас, но признают, что на подсознательном уровне в лирическое «ты» могли проникнуть и некоторые черты жены поэта.
Попробуем, однако, вновь «поднять» это запутанное дело. В конце концов, и «Александровна» и «Дмитриевна» — всего лишь лирические прототипы (первая — более вероятный, вторая — менее). Прямых улик в тексте нет: “золотая прядь” — примета отнюдь не исключительная. Призовем в свидетели непредубежденного читателя. Вообразим, что он впервые открыл стихотворение, не зная ничего о личной жизни автора. Какой женский образ возникнет в его сознании по прочтении начальных строф?
Читатель, не отягченный знанием внетекстовой информации, по прочтении этих строф видит перед собой не оперную певицу и не драматическую актрису, недавно побывавшую на фронте в качестве сестры милосердия.
