Любовь к Аде, весь предшествующий ее смерти год вернули Александру утраченные силы. В июне по случаю возобновления «Эрнани» Александр пишет в газетах все самое лучшее об этой пьесе, Гюго горячо его благодарит. 5 октября настает черед «Антони»: его возобновляют в Театре Клюни. Публика в зале молода и полна энтузиазма, пятьсот человек после спектакля провожает Александра до экипажа. И вот он уже снова мечтает об Историческом театре, рискуя скомпрометировать себя перед властями. Он пишет Наполеону Малому[178], что готов при минимальных затратах спасти гибнущий Императорский театр Принца: «<…> Сир, я беру на себя обязательства написать и поставить, израсходовав от 30 до 40 000 франков, пьесу большого стиля (эти 30 или 40 000 тысяч франков как раз и пойдут на постановку) либо о Республике, либо об Империи, и все это, руководствуясь тем патриотическим чувством, которое имел честь выразить Вашему Величеству в своем последнем письме. [Александр как будто бы информировал тогда короля о выходе «Прусского террора», и Наполеон подписался на «La Situation», газету, в которой печатался этот роман.] Его Величество соблаговолит увидеть спектакль, и если он понравится, выделит народному Одеону субсидию в сто тысяч франков.
Этот театр, Сир, будет театром литературы, и, более того,
Сир, позвольте попытать счастья в этом последнем усилии вернуть жизнь усопшему, чья смерть неизбежна, а жизнь может быть полезной. Поручите мне именем Цезаря сказать Лазарю: Встань! и он восстанет достойным Франции и Вас.
Теперь, Сир, пусть рассудит Ваше Величество; я же готов утверждать, что мой сценический опыт, патриотизм и добрая воля, подкрепленные 30 или 40 тысячами франков Вашего Величества, сотворят чудо.
Убежден, что, если бы я попросил их для себя в награду за долгую литературную борьбу, которую я вел, вы бы мне не отказали. Не откажите же Театру, который носит имя Вашего Сына, и это принесет им обоим счастье.
Имею честь являться с вашего соизволения
Автора Цезаря
Нижайшим собратом». Наполеон Малый менее чувствителен к лести, нежели король-груша. Или еще скупее его. Пусть так, Александр не прекращает стараний. Когда умер «Мушкетер», он в феврале 1868 создает «Д’Артаньяна» и заполняет выходящую через день газету беседами о табаке, бешеных собаках, Кине, династии Валуа или обществе любителей пряностей. Поскольку это ни у кого не вызывает энтузиазма, газета через пять месяцев перестает выходить, и Александр моментально начинает издавать ей на смену Театральную газету, еженедельник, который продержался не намного дольше. По мотивам своего романа «Мадам де Шамблей» он пишет драму в память об Эмме Маннури-Лакур еще до кончины Ады Менкен. Пьеса проваливается весной, но осенью возобновляется и имеет большой успех. В июне он едет в Гавр по случаю промышленной и морской выставки. Лекции его привлекают массу людей, и он читает их также в Шербуре, Кане, Дьеппе. Эмилия Кордье живет в районе, где некий Эдвард делает ей ребенка за ребенком. Александр увиделся со своей восьмилетней дочерью. Ада возвращается из Англии, короче говоря, полное счастье. Через два месяца после смерти Ады настает очередь Лауры Лабе. Александр так с ней и не повидался. Четырьмя годами раньше в момент своей женитьбы младший Дюма побуждал родителей урегулировать, наконец, их отношения[179]. Достойная старая дама мило улыбнулась: «Мне уже за семьдесят и вечно нездоровится; живу я скромно с одной-единственной служанкой. Г-н Дюма перевернет вверх дном мою маленькую квартирку».
Зима была тяжелой. Снова долги, заемы, ростовщики, судебные исполнители. Всех слуг он уволил, за исключением кухарки Мари и верного Василия, а мебель, картины, безделушки продал. Необходимость прибегать к услугам проституток в качестве стимулятора интеллектуальной деятельности финансовой стабилизации не способствовала. «Подружки» округляли свой гонорар, опустошая ящики. «Хоть бы одну монетку в двадцать франков мне оставили!» — жаловался он Матильде Шоу, посмеиваясь. Однажды она застала его в кабинете совершенно больным. «Как ты кстати! — сказал он. — Я нездоров; мне нужен мой отвар, а дозваться никого не могу… Бросили меня одного… И подумать только, что мне надо ехать в гости!.. Будь добра, посмотри в ящиках моего комода, не найдется ли там сорочки и белого галстука». Она нашла лишь две неглаженные ночные рубашки и побежала по магазинам, но ни в одном не оказалось вещей такого гигантского размера. Наконец, под вывеской «Рубашки для Геркулеса» она обнаружила белый пластрон в красную крапинку. Лишь Александр способен был надеть подобное художественное изделие. Со своей светской вечеринки он вернулся веселым: «Они приняли это за намек на мою дружбу с Гарибальди».
