Толедо, Гренада, Кордова, «дорога долгая, хотя и не слишком богатая происшествиями. Одни и те же заботы. Как будем обедать? Как будем ужинать? И где ночевать? Время от времени, дабы обострить теряющийся интерес, возникает проблема воров, которых, разумеется, не видно, а если оказывается видно, то они смиренно приносят вам свои извинения за то, что вы их заметили». При этом читателю не скучно ни минуты. Веселая дружеская прогулка преобразуется в занимательную эпопею. Вот опрокинулся экипаж, вот мальчишки бросают в них камнями, охота — все обрастает необычайно смешными деталями. Пейзажи и виды городов образуют живые, благоухающие картины с удивительно современным колоритом. «Кадикс — единственный город, где видел я улицы, как будто ведущие в небо. Вообразите, сударыня, улицы, о которых я говорю, упираются в пустоту и окаймлены бесконечностью; лазурь, простирающаяся на исходе двух белых линий, является тогда синевой самой насыщенной, самой абсолютной, самой густой». Особый аромат придает его рассказам дружеская ирония, с которой он выводит на сцену своих спутников. Избалованный, чтобы не сказать испорченный, сын, которым он так гордится и которого задержит в Кордове любовное приключение. Маке, всегда сохраняющий достоинство, даже когда оказывается погребен под грудой своих дорожных товарищей во время аварии с каретой. Буланже, совершенно никудышный наездник, которого необходимо привязывать к мулу. Дебароль, никогда не расстающийся с самострелом, отдача от которого сбивает его с ног и наносит удары, подобные звонким пощечинам. И, конечно, Поль, у которого «всегда наготове хлеб с ветчиной, с колбасой, с вареными яйцами <…> и фляга, полная белого или красного вина». Наевшись и напившись, он засыпает и падает с мула. «Никакого шума при этом не слышно. Он просто вскакивает, и все. Когда же Поль вновь на ногах, он расплывается в улыбке, блестя всеми тридцатью двумя зубами». В результате этих падений «он терял вино, то вместе с флягой, то вместе с нашими чашками, терял наш порох, нашу дробь, а то и несколько доверенных ему томиков стихов». В следующем году Поль в свои двадцать шесть лет умрет от тифа, и Александр будет оплакивать «молодого красавца араба из Сеннара»[69], который являл собой «само благородство. Среди других слуг казался он черным принцем, похищенным из его земли и обращенным в рабство».
Александр никогда не был ни меломаном, ни большим любителем балета. В Испании, однако, он открывает для себя другой, живой танец. Сравнение между ним и классикой, такой, как и сегодня видим мы ее на сцене парижской Оперы, не устарело ни в одной своей строчке: «Я не знаю ничего более плачевного, чем наши танцовщицы, прыгающие с заметной усталостью <…> вопреки вечной улыбке, пришпиленной булавками в обоих углах рта, эту усталость ощущаешь, угадываешь, ибо наши танцовщицы танцуют только ногами и лишь по случайности пускают в ход иногда и руки. Но в Испании все иначе; танец — удовольствие прежде всего для самой танцовщицы, поэтому танцует она всем телом; грудь, руки, глаза, рот, бедра — все вторит движениям ног и дополняет их. Танцовщица приплясывает, бьет ножкой, испускает ржанье, как кобылица в любовной истоме; она приближается к каждому мужчине, отдаляется от него, снова подходит, воздействуя на него своими гипнотическими флюидами, которые так и брызжут из ее тела, разогретого страстью».
Во всех городах, где он побывал, Александр обретает друзей, только что еще вовсе с ним не знакомых и вот уже готовых свершить невозможное, чтобы доставить ему удовольствие. В Кордове его сын высказывает пожелание поохотиться на дикого кабана в Сьерра Морена. Испанские друзья колеблются: в горах неспокойно. Бандиты? Скажем,
