Поскольку ни трудящиеся, ни священники никакого энтузиазма не выказали, Александр оставляет парижан наедине с их политическим кретинизмом, предварительно позволив себе роскошь посадить им на память дерево Свободы перед Историческим театром, акция, за которой последовал большой и бесплатный ночной бал. Возвращение в Сену-и-Уазу, где он снимает свою кандидатуру, целиком сосредоточившись на Сен-Жермен, который он соблазняет своими празднествами и возвращенным театром. Тут тоже дерево Свободы, речь в клубе трудящихся, где он под приветственные возгласы присутствующих избирается почетным президентом. Заявленная им программа основана на трех положениях: никаких привилегий, никакой замены призванным на военную службу, каждому по труду. И он организует все больше митингов. В Корбей «некий хорошо одетый господин» спросил его, как можно претендовать на депутатское место, будучи бастардом по рождению, а если бастард и не он сам, так его отец. Александр отвечает словом из трех букв, которое оставляет господина «абсолютно невозмутимым, как будто такова была его фамилия». Кроме этого обмена аргументами, да и самой проблемы незаконнорожденности, в его предвыборной программе были и более слабые места, смущающие избирателей, например, его статут «политического бастарда»[88], как он сам любил его определять. Другими словами, положение ярого республиканца, не без рисовки проявляющего упрямую верность Орлеанской династии. 4 марта в «la Presse» он публикует письмо к Монпансье: «То звание друга, которым я хвастался, монсеньор, когда вы жили в Тюильри, теперь, когда вы покинули Францию, я настойчиво прошу за мной сохранить». И подписывается «покорнейшим слугой». Через три дня в той же газете он яростно протестует против демонтажа конной статуи Фердинанда: «Поверьте, что республика 1848-го достаточно сильна, чтобы позволить себе величественную аномалию в виде фигуры принца, возвышающейся на своем пьедестале перед лицом королевства, низринутого с высоты своего трона». В мае он возвышает свой голос против закона, запрещающего членам Орлеанской династии жить во Франции. На сей раз ни одна газета не захочет поместить его протест, кроме газеты Бланки «la Commune de Paris»! В конце года он даст еще один рецидив, обращаясь к Наполеону Малому, ставшему президентом Республики: «Какое странное совпадение, «l’Evenement», в котором я требовал возвращения всех ссыльных, была газетой Виктора Гюго!»
Один дедушка — маркизик, другой — хозяин постоялого двора, одна бабушка — рабыня, другая — из мелкой буржуазии, незаконнорожденность социальная, расовая, сын и отец бастарда и политический бастард, и при этом неоспоримая сила Александра поднимут против него на выборах 23 апреля настоящую бурю. В то время как в департаменте Сены-и-Уазы избранные депутаты выигрывали со счетом примерно в 70 000 голосов, в то время как Эжен Лабиш проиграл, набрав 12 060 голосов, Александр получил максимум в 261 голос. Но и этого мало, чтобы привести его в уныние. На дополнительных выборах 4 и 5 июня он думает выставить свою кандидатуру в Жиронде, но отказывается от этой мысли, узнав, что будет соперничать с карликом Тьером и Жирарденом, «двумя слишком значительными, один — в политике, другой — в журналистике, людьми, чтобы я рискнул с ними бороться». Он сворачивает в сторону департамента Ионн, где рядом с ним окажется лишь Наполеон Малый и Гайарде, не считая прочей мелочи. Его доверенное лицо на выборах Шарпийон, помощник мэра в Сен-Бри, нотариус не слишком высокого класса, но чрезвычайно честный, вплоть до того, что ему случалось составлять протокол против самого себя, когда его куры производили то или иное нарушение порядка. Несмотря на поддержку именитого гражданина из местных, десант Александра неудачен. «И что мне было делать в этом департаменте Ионн? Разве был я бургундцем? Виноторговцем? Разве владел я виноградниками? Или изучал проблемы виноделия? Являлся ли я членом общества любителей вин?» Да еще и газеты выводили его сторонником регентства. Очень бы хотелось поприсутствовать на его ораторской дуэли с Гайарде, но мы располагаем лишь рассказом о митинге в Жуаньи. Три тысячи человек встретили его там с «ропотом, не содержащим ничего одобрительного». «Эй, нигер», — весело окликнул его один коренной избиратель. Вместо ответа последовала пощечина, способная свалить с ног быка, «ропот перешел в крик, а когда я поднялся на трибуну, кругом бушевала настоящая буря».
