Последний достоин самого большого сожаления; он умер дважды: первая смерть — это ссылка»[145]. В конце этого, 1857 года Александр после эклог Мюссе и Беранже воздаст в «Монте-Кристо» должное бывшему депутату-социалисту, бежавшему в Савойю, не успевшему вернуться во Францию и угасшему забытым всеми, кроме Шарраса. В декабре ему придется продолжить эту серию из цикла «Мертвые идут быстро» в связи с кончиной Ашила Девериа и Лефевра-Дёмье. В начале января настанет черед Рашель, умершей от чахотки, и на похоронах Александр оплачет ту, что отвергла его любовь, но со временем, как и Жорж Санд, стала одним из лучших его друзей. Другой, более деликатный способ отдать дань уважения уходящим — признать за ними их авторство. Так, «Человек со сказками» — это Жерар де Нерваль. Александр рассказывает, что, когда в 1838 году он ждал его во Франкфурте, дети прекрасной Октавии Дюран без конца требовали от него интересных историй. Дабы понравиться матери, следует быть обходительным с ее отпрысками, однако, в конце концов запасы Александра иссякли. Поэтому, призывая детей к терпению, он все время обещал им, что скоро появится настоящий сказочник. Наконец, приехал Жерар, дети бросились ему на шею, и после ужина «старший из двоих Шарль вскарабкался мне на колени; младший Поль скользнул между ногами Жерара; все навострили уши, как будто речь шла о рассказе Энея Дидоне, и Жерар начал серию сказок, которые я затем переложил», пусть даже и походят они порою на сказки братьев Гримм или Андерсена.
Сотрудничество с Шервилем принесло плоды разной значимости. Сначала появился превосходный «Заяц моего дедушки». В 1857-м выходят три романа. Весьма посредственный «Охотник на водоплавающую дичь», недаром Александр утверждал, что расставил в нем лишь точки над i. Пригодный для чтения «Блэк», где снова возникает тема признания незаконнорожденного сына. И, к счастью, также «Вожак волчьей стаи»[146], прекрасный фантастический рассказ, рассказанный в лесах Виллер-Котре гвардейцем Генерала — Моске, которого в «Мемуарах» «одолела»-таки соседка и который стал героем в другом произведении — «Путешествии на Луну», новелле совершенно фантастической и безумно веселой[147]. Кроме того, Александр начал публиковать «Да будет так» (другое название «Мадам де Шамбле») по мотивам своего романа с Эммой Маннури-Лакур, впрочем, вскоре остановив публикацию и вернувшись к ней лишь после смерти Эммы, случившейся в 1860 году. Магическое всемогущество литературы: дабы почтить память одной из двух возлюбленных, которым он отдавал предпочтение перед всеми остальными, Александр двумя годами позже возвращает своей героине жизнь, пробуждая ее от летаргического сна усилиями любовника Макса. Она, стало быть, выходит из гробницы, и оба счастливо пребывают в Иле, в то время как муж ее, мрачный развратник, не лишенный, однако, сексуальной силы, кончается в белой горячке.
Когда диктаторский режим стремится к ужесточению системы репрессий, какое-нибудь показательное покушение всегда дает ему для этого повод. Покушение Орсини 14 января 1858 года пощадило Наполеона Малого, но, гримаса Истории, в память об адской машине на улице Сен-Никез, от которой чудесным образом уцелел Первый Консул Бонапарт, закон о всеобщей безопасности позволяет отныне без суда ссылать любого подозреваемого. Триста человек поплатились за это, еще две тысячи испытывают по этому поводу тревогу[148], что в результате уничтожило всякую попытку оппозиции, хотя и не отразилось на положении чисто литературных газет, вроде «Монте-Кристо». И тем не менее 1858 год — неурожайный, разумеется, по сравнению с обычными для Александра нормами, почти половину этого года он — в разъездах. Кроме «Бесед» и сказок, только два довольно скучных романа — «Капитан Ричард» — о наполеоновских кампаниях и «Волчицы Машекуля», построенные вокруг истории с герцогиней Беррийской в 1832 году. Плюс инсценировка «Джен Эйр» на основе перевода Виктора Персеваля романа Шарлотты Бронте, которую Александр знал только по ее псевдониму Каррер Белл. Именно эту инсценировку предложил он в марте Жанневалю и Клариссе Мируа, двум актерам Большого Театра в Марселе, пожелавшим поставить какую-нибудь из его пьес. Они спрашивают его об условиях. «Я страшно устал я испытывал потребность в моем большом друге по имени одиночество и решил представить свои условия самолично»[149]. Само собой, одиночество для Александра вовсе не означает изоляцию.
