Об этом интересно рассказывала Мария Машинцева, в те годы тоже политическая ссыльная: «Александр Степанович был высоким худым человеком с желтоватым цветом лица. Держался он весело и приветливо. Вера Павловна – красивая молодая женщина, всегда подтянутая и молчаливая, производила на ссыльных впечатление «тонкой» дамы из аристократической семьи. Она часто уезжала в Петербург. В обращении она была приветливо холодна, так что ссыльные всегда говорили: «Пойдем к Александру Степановичу» и никогда – «Пойдем к Гриневским». Александр Степанович привлекал всеобщее внимание тем, что был писателем и к тому же очень живым человеком. <…> Грин много читал и работал. Письменный стол его был всегда завален книгами и рукописями. Жить в ссылке было скучно. Многие ссыльные ничего не делали и часами слонялись из дома в дом. Приходили к Александру Степановичу, сидели бесцельно, переливая из пустого в порожнее и мешая ему писать. Гриневские вывесили объявление. К близким людям оно не относилось, те и сами понимали занятость Грина и в рабочие часы без дела к нему не заходили»42.
В архангельской ссылке Грин написал целый ряд произведений. Среди них рассказы из жизни ссыльных «, «Ксения Турпанова», «Зимняя сказка», романтические рассказы «Синий каскад Теллури», «Трагедия плоскогорья Суан», замечательная новелла о любви «Позорный столб». Трепетно и бережно описывает писатель это великое чувство, а заканчивает повествование фразой, ставшей ныне классической: «Они жили долго и умерли в один день». Такую же концовку Грин использует в рассказе «Сто верст по реке». И это не «досадная небрежность автора», как написано в одной из рецензий, а гриновское понимание страстного и неразрушимого чувства – любви «на разрыв сердца».
Творчество помогало Грину скрашивать однообразие жизни вдали от столицы. Но иногда тоска по «большой земле» брала верх.
«Я грущу. Я вспоминаю Невский, рестораны, цветы, авансы, газеты, автомобили, холодок каналов и прозрачную муть белых ночей, когда открыты внутренние глаза души (наружные глаза души – это мысль). Здесь морозы в 38 гр., тишина мерзлого снега и звон <в> ушах, и хочется подражать Бальмонту»43, – сообщал Грин в одном из писем.
Он писал прошение за прошением, стремясь сократить срок ссылки или хотя бы переехать поближе к центру, в Архангельск. Разрешение на переезд было наконец получено, но он прожил в Архангельске только два месяца. 15 марта 1912 года срок ссылки А. С. Гриневского закончился. В этот же день он отбыл в Петербург.
«Грин появился в Петербурге в 1912 году, окруженный неким ореолом таинственности и необыкновенности. Кое-кто его в Петербурге помнил: еще за несколько лет до того в «Биржевке» (газете «Биржевые ведомости») был напечатан его рассказ, правда, под другой фамилией, но принадлежавший именно ему, Грину. Потом Грин на несколько лет исчезал. Где он пропадал? Вот тут-то и начинались легенды, питаемые, прежде всего, содержанием рассказов Грина, которые он давал в петербургские еженедельники. <…> Говорили, что за какое-то преступление Грин отбывал тяжкое наказание в какой-то заморской тюрьме; помню, один экспансивный приятель с таинственным видом как-то сказал мне: «А знаешь, он человека убил!» Да и Куприн с характерным для него озорным хохотком сказал про Грина: «У него лицо каторжника», – на что Грин, когда ему про этот отзыв сообщили, как-то при встрече с Куприным спросил его: «А вы, Александр Иванович, когда-нибудь настоящих каторжников видели? Небось, нет. А вот я видел». Они тогда чуть ни поссорились: Куприн таких замечаний не терпел. <…>
Всякого рода слухам и россказням способствовала и внешность Грина. Он был высок ростом, худощав, я бы сказал, долговяз, сутул, с длинным узким лицом, изрезанным морщинами, и даже с каким-то шрамом. По характеру он был скорее сумрачен. Я не помню, например, чтобы он когда-нибудь весело хохотал. Это не мешало ему быть остроумным и занимательным собеседником. Единственно, чего он не терпел в разговорах, это расспросов о его жизни и приключениях. Тут он отделывался каким-нибудь замечанием, вроде: “Да, всякое бывало”».44
В зарисовке журналиста Евгения Хохлова Александр Грин представлен в непростое для него время возращения в редакционно-издательскую среду после почти двухлетнего перерыва. Нужно было восстанавливать прежние литературные связи и дружеские контакты, вновь завязывать отношения с издательствами, редакциями газет и журналов.
Характерно в этом отношении письмо Грина в редакцию журнала «Русская мысль» в июне 1912 года: «Покорнейше прошу Вас сообщить мне, не предполагаете ли Вы напечатать мой рассказ в июне или июле месяцах; <…>16-го мая я вернулся в СПб. из Архангельска; денежный вопрос стоит во всей силе и остроте»45.
