– Не думаю, что у тебя сильно изменится отношение к Гамлету, если тебе скажут, что он был не датчанин, а, скажем, житель Новой Зеландии. <…>
Если Грина спрашивали о наилучшем, по его мнению, методе литературной работы, он неизменно отвечал:
– Ставьте ваших героев в самые трудные и замысловатые положения. Только тогда они заживут у вас интересной и поучительной жизнью. Доказывать это не приходится – лучше всего узнаешь человека, когда он смеется, получает деньги, играет в карты и объясняется в любви.
На простодушный вопрос одного начинающего беллетриста: «Как научиться хорошо писать?» – Грин ответил далеко не просто:
– Тренируйте воображение… Лелейте мечты!»50
Яркие, необычные произведения писателя завоевывали признание, Грина все охотнее печатали самые разнообразные издания.
В 1913 году в издательстве «Прометей» вышло трехтомное собрание сочинений. Александру Грину тогда было только 33 года, и это был большой успех молодого писателя. Следует добавить, что изначально предполагалось выпустить 6 томов, но издание было прервано – началась война 1914 года.
Грин откликнулся на это событие целым рядом рассказов, в которых протестовал против братоубийственной бойни. Характерен в этом отношении рассказ «Баталист Шуан», где писатель устами своего героя выражает эту мысль предельно выразительно: «И кто из нас не отдал бы всех своих картин, не исключая шедевров, если бы за каждую судьба платила отнятой у войны невинной жизнью?»51
А в другой раз он выразился еще более категорично: «Я не люблю войну. Это у меня с детства. <…> Состояние войны это состояние глупости и убийства»52.
В творчестве Грина в это время усиливаются сатирические тенденции, начинается его активное сотрудничество с журналом «Новый сатирикон». Журналист Лидия Лесная, работавшая в то время в редакции, рассказывала: «Стихи Грина – да, это не оговорка, – именно стихи часто появлялись на страницах «Нового сатирикона» в течение 1914–1915 годов. А между тем в эти годы Грин был уже признанным писателем, мастером новеллы: вышли пять или шесть его книг.
Грина упорно влекла сатира, быть может, потому, что его активной душе было тесно в привычных рамках, что неизрасходованная творческая энергия просила еще какого-то выхода. Кроме того, как я могла заметить, Грин всегда был самым ярым врагом мещанства, даже незначительное проявление мещанства, корысти, злобы приводило его в бешенство. Поэтому его стихи появлялись на страницах «Сатирикона».
Грин часто появлялся в редакции с новыми вещами, а то и без них, просто заходил «на огонек» подышать остро насыщенным юмором редакционным воздухом. <…> И каждый раз после ухода Грина возникали разговоры о нем. Он всех почему-то волновал, и не только как автор, но и как личность. Что-то своеобразное было в его внутрь себя обращенном взгляде, суровом, но готовом на привет лице. Резкость его суждений не обнажалась перед каждым, но на ходу брошенные реплики создавали образ цельный и убедительно стройный. Он покорял своей внутренней убежденностью»53.
Обстановка в стране была тревожной и напряженной: на фронтах гибли люди, ухудшалась экономическая ситуация, росло недовольство народа. С самого начала войны за Грином как за неблагонадежным была установлена слежка. В октябре 1916 года за непочтительный отзыв о царе в общественном месте писателя выслали из Петрограда.
Грин поселился на станции Лоунатйоки (позднее – станция Заходское), в 70-ти верстах от Петрограда. Там его застала весть о Февральской революции. Железнодорожное сообщение было прервано, и Грин отправился в столицу пешком, зимней ночью. Ему не терпелось быть в гуще событий.
Позднее он подробно описал это в очерке с выразительным названием «Пешком на революцию»: «Неизвестность происходящего в Петрограде тянула меня в столицу с силой неодолимой. <…> Я надел шляпу, пальто, сунул в парусиновую финскую котомку 2 кило баранок, булку и 1/4 ф. масла и побежал к станции, <…> но не застал поезда. <…> Поездов действительно больше не будет, сторож сообщил это мне и неизвестному молодому человеку в очках. <…> Мы познакомились и <…> тронулись в путь, – около семи часов вечера. В состоянии крайнего нервного возбуждения зашагал я меж уныло черневших рельсов. <…> Нервный заряд – громовая петроградская новость – внезапно вернул телу всю его сухую прежнюю легкость и напряжение. <…>
Дальнейшее – до ясного, солнечного незабвенного утра в Озерках, Удельной, Ланской, Лесном и Петрограде, припоминается мною смутно, сквозь призму морозного окоченения, смертельной усталости и полного одурения. <…> От Озерков я шел один. По дороге я видел: сожжение бумаг Ланского участка – огромный, веселый костер, окруженный вооруженными студентами, рабочими и солдатами; обстрел нескольких домов с засевшими в них городовыми и мотоциклетчиками; шел сам, в трех местах, под пулями, но от усталости почти не замечал того. <…>
