Сколь ваше письмо обрадовало – как вы ко мне милостивы! Ах душа, дай Бог, чтобы ваша любовь была такова, как я чувствую к вам – един Бог видит ее. Вам не надобно сомневаться в своей Н… которая каждую минуту посвящает вам. Скажу – друг мой добрый, – что часто в вас сомневаюсь, но все вам прощаю, – что делать, что молоденькие берут верх над дружбою, – но ваша слуга Н… все будет до конца своей жизни одинакова. Желаю, чтоб наш сын общий был примером благодарности; я ему всегда говорила, что Бог нам дал отца и благодетеля вас – душа единственная – моему сердцу, прости моему открытию: любви много, и более не могу любить. У нас все, слава Богу, хорошо: люди и скот здоровы, я немножко своим желудком страдаю, – но все пройдет. Дай Бог вас видеть в вашем милом Грузине. Одно утешение вас успокоивать. О – друг! Сколь любовь мучительна, прости – три дня еще ожидать вас – прошу Мишу поцеловать, – если он заслуживает ваших милостей. Я занимаюсь домашним – при вас некогда будет! – как вареньем, так и сушкою зелени и бельем и постелями; все хочется до вас кончить – мой друг, чтобы видели, что Н… вас любит».
Как построено это письмо?
Первым заявлен мотив милости; задана иерархия.
Затем появляется мотив аракчеевской ревности, ловко погашаемый мотивом Настасьиного заведомого прощения возможной измены со стороны «благодетеля». (Логик назвал бы это «подменой тезиса»; таких слов Настасья не знала, яблоки и варенье были ей ближе.)
Тут же следует ненавязчивое напоминание о «нашем сыне общем»: мотив отцовства.
Адресат завораживается, тайные струны его души приводятся в действие, и в этот миг успех закрепляется самым сладостным мотивом благоустроенности: «У нас все, слава Богу, хорошо: люди и скот здоровы».
И лишь после того, после упоминания о том, что «я немножко своим желудком страдаю», возможного лишь между самыми близкими людьми – мыслимо завести речь о любви и ее мучениях; причем любовная тема естественно перетекает в хозяйственный разговор о вареньях, зелени и белье.
Не отношения страстных любовников, не воркование нежных голубков, не платоническая любовная игра, не следы угасшего чувства в рутине домашних дел, но крепкая, хотя и не вполне законная семья, в которой, как в разумно организованном доме, всему отведено свое место – и нежности, и рачительности, и страсти, и охлажденности. По-придворному чуткий полководец Багратион нашел единственно возможное определение «социальной роли» Минкиной, когда послал графу платочек для подарка – кому? Не жене, не любовнице, не возлюбленной, не наложнице, а «шуре-муре» (очевидно, контаминация французских слов «шер» и «амур»).
«Ваше сиятельство! Азиятская мода; дамы носят на шее – оно и пахнет хорошо. Я не верю, чтобы у вашего сиятельства не было шуры муры, можете подарить; надеюсь, что понравится. Преданный вам Багратион»[299].
