Не все так просто в обманчиво-безмятежном финале; но для нас теперь важно другое. Дук потому и остается единственным до конца положительным героем повести, что он не нарушил своего царского долга; что он, уйдя, не ушел; что он сохранил все обязательства перед страною и народом, вверенным ему Провидением; что он не только вернулся, но, по существу, никуда и не исчезал, наблюдая за происходящим из толпы.
Пройдет два года, и Пушкин напишет стихотворение «Родрик», где повторит тот же сюжетный ход. Потерпевший поражение в битве с маврами, король Родрик
Печально его бегство; «Все Родрика проклинают; / И проклятья слышит он». Наконец в третий день Родрик находит пещеру на берегу моря, а в пещере – крест, заступ и нетленный труп отшельника.
Нетрудно догадаться, что Родрика начинает «упоением соблазна» искушать лукавый.
В чем же выразилось заступничество? А в том, что отшельник вымолил Родрику, прошедшему искус покаяния и пустынножительства, возможность вернуться к «исполнению королевских обязанностей».
Для короля единственно возможный путь спасения – это возвратная дорога к трону. Напротив, «обычный» человек спасается, лишь убегая из града, обреченного «пламени и ветрам», от дома, что «в угли и золу вдруг будет обращен». Даром ли сразу после «Родрика» Пушкин переложил книгу протестантского проповедника XVII века Джона Бэньяна – «Странник»? Сюжетный вектор этого трагически-величественного стихотворения противоположен «родриковскому»:
Что позволено подданному, то не позволено царю. Полнота власти дается ему в обмен на «свободу воли».
Не веря слухам об уходе Александра Павловича, Александр Сергеевич тем не менее идеально точно описывает условия, при которых уход царя без отречения был бы мыслим. И эти условия предельно жестки: уход
Пушкин не столько отчетливо сознавал, сколько ощущал родовой памятью, что царь не имеет права самовольно оставить свой трон раз и навсегда, ибо этим потрясаются мистические и юридические основания христианской монархии, – по крайней мере в русском ее варианте[356]. Православный русский государь – не египетский тиран Хаким из династии Фатимидов, который правил столько же, сколько и Александр – 25 лет, запрещая ночью спать, а днем бодрствовать, «пока… не сел на осла, не объявил правоверным, что они не достойны такого правителя, и уехал, исчез»[357]. Метафора церковного венчания на царство отнюдь не метафорична; и потому, как уход из семейного дома без бракоразводного процесса есть, по существу, измена семье, так и уход из дворца есть измена стране, которой государь обручен и с которой он обвенчан[358]. Поскольку же коронация предполагает взаимную клятву царя и царства на верность перед Крестом и Евангелием, постольку уход без передачи царской благодати другому лицу – это еще и клятвопреступление. (Вспомним Карла V!)
