Впрочем, серьезных «ответных действий» противная сторона предпринять пока не могла – ибо государь «по обычаю своему выехал посещать Империю»; на это Голицын и рассчитывал. У него было время подготовиться к бою и закрепить первоначальный успех.
Для начала князь подтянул к Дворцовой набережной передовые отряды южан.
В сентябре прибыл архиепископ Кишиневский и Хотинский Димитрий; вместе с ним приехал иеромонах Паисий, «муж ангельского, младенческого, незлобивого нрава». Затем появились издавна знакомые отцу Феодосию отцы архимандриты – Георгий из Каменец-Подольского (впоследствии епископ Полтавский) и кишиневец отец Ириней, «муж достохвальный и весьма благодвижный» (будущий епископ Пензенский и Саратовский). А 14 октября на помощь новому Юнгу-Штиллингу, отцу Феодосию, явился лично вызванный Голицыным отец Феодор Лисевич, заштатный священник Свято-Троицкой церкви, что в местечке Томашполь Ямпольского уезда Подольской губернии.
Спустя два месяца, 18 декабря, Голицын предъявит отца Феодора государю – чтобы усилить впечатление, произведенное «старшим по званию» отцом Феодосием. (По принципу «сугубый министр – сугубое действие».) Государь впечатлится; попросит усердно помогать Левицкому «молитвою о всеобщем спасении мира».
Об этом можно было бы и не просить: 19 октября, преисполненные «дивным строением Промысла Божия», убежденные, что «время суда Божия весьма приблизилось, что знамения пророческие и апокалипсические исполнились и ныне явственно исполняются», отцы Феодосий и Феодор уже совершили некий сакральный акт самопереименования, – вполне в духе народной малороссийской религиозности. На время предстоявшей им великой работы «о всеобщем спасении мира» они приняли тайные имена: Лисевич – Григория, в память святителя Григория, Омирийского чудотворца; Левицкий – Феодора. Сделано это было не только в знак, что «сия служба и дело не есть дело нас убогих и немощных… но собственно Божественныя Десницы», но и как бы ради соблюдения «судебных формальностей». Они сознавали себя «формальными свидетелями» приближающегося Божественного суда над миром. И, если угодно, готовили проект конституции будущего небесно-земного государства, той становящейся, но не ставшей Российской империи, что, сохранив свои нынешние границы, в то же время невидимо расширится до пределов всего мира, просвещенного светом Евангелия. Так и осуществится «дивное, праведное и пресвятое» Царствие Божие на земле. Как подданные русского царя и служители Русской православной церкви они прозывались Феодором и Феодосием; как прижизненные граждане Небесного Царства и служители Всемирной Церкви они именовались Григорием и Феодором; и только близлежащая эра христианского коммунизма подарила бы им – и каждому из людей – право на единственное, истинное и пока никому не известное имя…
Как раз в эти годы в моду вошли разговоры о гидростроительстве, о дамбах, об осушении морей – и о мести природы за покушение на ее властные полномочия. Чуть позже, в конце 1824-го и в начале 1825-го, случатся два страшных наводнения – в Петербурге и в Нидерландах. Оба наведут ужас на окрестных жителей, принесут смерть и разрушение; философы и сочинители срифмуют их с пророчествами о последних временах. Гёте сочинит одну из самых мрачных сцен второй части «Фауста». Ту, где в порыве преобразовательного безумия Доктор приказывает Мефистофелю осушить берег залива – и обрекает на гибель блаженно-счастливую чету стариков, Филемона и Бавкиду[285].
И тогда же ссыльный Пушкин напишет «Сцену из Фауста», где скучающий мыслитель будет прогуливаться с Мефистофелем вдоль кромки моря и просто так, ни за чем, от скуки, велит потопить флотилию…
Оглядываясь назад из нашей исторической дали, и мы видим пустынный песчаный берег и маленького коронованного человечка, на которого несется огромная волна. Остановиться, оглянуться – значит погибнуть; бежать – значит потерять пространство, отвоеванное у стихии мировой истории.
Он – бежал.
