Головы склонились еще ниже. Наполеон подписал отречение и отдал бумагу Коленкуру, поручив ему, Нею и Макдональду отвезти этот акт Александру и добиться провозглашения регентства; в Эссоне к ним в качестве четвертого уполномоченного должен был присоединиться Мармон, который вывел по условиям капитуляции остатки своего корпуса из Парижа. Но Мармон уже вступил в переговоры с Талейраном и, соблазнившись ролью «спасителя Франции», письменно обязался предоставить свой корпус в распоряжение союзников; роковой переход за линию австрийских войск состоялся ночью, чтобы солдаты, жертвы этой измены, не могли ни о чем догадаться до окружения их неприятелем. Однако, считая себя слишком скомпрометированным, чтобы предстать перед царем, Мармон отказался сопровождать Коленкура и двух маршалов на аудиенцию, которая была назначена в ночь с 24 на 25 марта.
Ней, Коленкур и Макдональд горячо ходатайствовали об учреждении регентства. Александр вновь заколебался. Он отложил ответ до завтра, но когда утром трое уполномоченных снова вошли в его кабинет, царь сказал:
— Господа, прося меня о регентстве, вы ссылаетесь на непоколебимую преданность войск императору. Так вот: авангард Наполеона под командованием маршала Мармона только что перешел на нашу сторону. В эту минуту он уже на наших позициях.
Теперь уже никакие доводы не могли переубедить его. Мысль о регентстве была оставлена им навсегда. Послы ни с чем возвратились в Фонтенбло.
Наполеон к этому времени успел сжиться с другой идеей — уйти с армией за Луару и там продолжать борьбу. Целые сутки он боролся с противодействием окружающих; наконец, 26 марта он написал окончательный акт отречения: «Ввиду заявления союзных держав, что император Наполеон является единственным препятствием к восстановлению мира в Европе, император Наполеон, верный своей присяге, заявляет, что он отказывается за себя и своих наследников от престолов Франции и Италии, ибо нет личной жертвы, не исключая даже жертвы собственной жизнью, которую он не был бы готов принести во имя блага Франции». Ней и Коленкур повезли документ Александру.
В тот же день Сенат провозгласил королем Франции Людовика XVIII.
Однако уже наутро Наполеон послал вдогонку Коленкуру гонца, требуя возвратить ему акт отречения. Целый день он проводил смотры и учения гвардия и твердил, что еще не все кончено, не все потеряно. Но маршалы и генералы один за другим, в одиночку и группами покидали Фонтенбло, чтобы в Париже публично выразить свою преданность новому государю. Наполеон остался почти один в опустевшем дворце.
В ночь с 1 на 2 апреля он принял яд, который всегда носил при себе со времени отступления из Москвы. Но то ли яд потерял силу, то ли Наполеону не хватило языческого героизма римлян, на которых он так любил ссылаться, и он принял слишком маленькую дозу — во всяком случае он остался жив. (Позднее он отрицал попытку самоубийства: «Я понимаю, что для моих друзей было бы гораздо удобнее, если бы я убил себя. Но это противоречит моим принципам: я всегда считал трусостью неумение переносить несчастье».) Наполеон отделался сильными желудочными спазмами и рвотой. К утру страдания улеглись, осталась только слабость. Его усадили на кресле возле окна, и он с наслаждением вдыхал свежий воздух.
Вошел Бертье, который уезжал в Париж; он уверял, что скоро вернется в Фонтенбло. Наполеон кивал головой, но когда Бертье вышел, сказал Коленкуру спокойно, без капли горечи:
— Вот увидите, он не вернется.
Затем он без возражений подписал договор, привезенный Коленкуром, в котором союзные монархи признавали за ним суверенные права на остров Эльбу. Цезарь принимал державу Санчо-Пансы.
В полдень 8 апреля во дворе Белого Коня Наполеон простился со своей гвардией. Он объявил им, что приносит личные интересы на алтарь отечества и удаляется писать мемуары, чтобы «на скрижалях истории» запечатлеть их подвиги.
— А вы, дети мои, продолжайте служить Франции!
С этими словами он припал к побежденному знамени Империи. Ветераны уже не кричали: «Да здравствует император!», их лица были искажены болью и гневом, по щекам текли слезы. Бесчисленные раны на теле, любовь, скорбь и ярость в сердце — вот что оставлял император своим солдатам.
Отречение Наполеона прошло в Париже почти что незамеченным. Царь не выразил ни радости, ни торжества. Шла страстная неделя, и Александром владели совсем иные чувства. «Душа моя, — рассказывал он князю Голицыну, — ощущала тогда в себе другую радость. Она, так сказать, таяла в беспредельной преданности Господу, сотворившему чудо своего милосердия; она, эта душа, жаждала уединения, жаждала субботствования; сердце мое порывалось пролить пред Господом все чувствования мои. Словом, мне хотелось говеть и приобщиться Св. Тайн».