— Вам остается теперь лишь одно — отправиться в Фонтенбло и убедить Наполеона принести неизбежную жертву. Я не питаю никакой ненависти к Наполеону. Он несчастен, и с этой минуты я прощаю ему то зло, которое он причинил России. Но Франция и Европа нуждаются в покое, а с ним они никогда не будут иметь его. Пусть Наполеон требует для себя лично, чего угодно: нет такого убежища, которое я не согласился бы предоставить ему. Пусть он примет руку, которую я протягиваю ему, пусть он пожалует в мои владения, где встретит не только роскошный, но и сердечный прием. Мы подали бы великий пример всему свету, я — предложив, а он — приняв это гостеприимство. Но мы не можем вести с ним переговоров на ином основании, кроме его отречения.
Коленкур постарался по крайней мере выяснить, не сохранит ли царь престол Франции за сыном Наполеона. Александр уклончиво ответил, что реставрация Бурбонов еще не решена окончательно, и хотя по-видимому все клонится к ней, он лично равнодушен к этой династии. Затем он вновь настойчиво посоветовал Коленкуру скорее ехать в Фонтенбло — без отречения Наполеона невозможны разговоры ни о чем другом.
— Но отнимая у Наполеона Францию, не согласятся ли союзники дать ему Тоскану? — продолжал выпытывать шансы своего господина Коленкур.
— Тоскану… — задумался царь. — Конечно, она ничего не значит по сравнению с Французской империей… Но неужели вы думаете, что союзники согласятся оставить Наполеона на материке, и что Австрия потерпит его пребывание в Италии?
— Тогда, быть может, державы согласятся предоставить ему Парму или Лукку?
— Нет, нет! На материке — ничего. Остров — пожалуй. Может быть, Корсику?
— Но Корсика — это часть Франции. Наполеон не согласится принять ее.
— Ну тогда Эльбу. Убедите вашего господина покориться необходимости, а там посмотрим. Все, что только возможно будет для него сделать, будет мною сделано. Я не забуду, как должно воздать человеку столь великому и столь несчастному.
Коленкуру не оставалось ничего другого, как подчиниться. 21 марта он уехал в Фонтенбло.
Великодушное отношение Александра к Наполеону во многом было вызвано тем, что шел Великий пост, и царь говел. Князь А.Н. Голицын, с которым Александр впоследствии делился своими воспоминаниями о пребывании в Париже, свидетельствует, что настроение государя в эти дни было самое возвышенное. «Я и здесь повторю то же, — говорил Александр, — что если кого Милующий Промысел начнет миловать, тогда бывает безмерен в Божественной своей изобретательности. И вот, в самом начале моего говения добровольное отречение Наполеона, как будто нарочно, поспешило в радостном для меня благовестии, чтобы совершенно уже успокоить меня и доставить мне все средства начать и продолжить мое хождение в церковь». Смирение и великодушие, впрочем, давались ему легко, раз его жажда мести и тщеславие были удовлетворены.
Итак, в Париже действовало Временное правительство, Блуа жило под властью регентства, в трех четвертях Франции народ все еще признавал императорскую власть, а в Фонтенбло Наполеон собрал 60 тысяч штыков, чтобы уничтожить сенатские постановления.
Фонтенблосский дворец, окруженный двумя кряжами лесистых гор, был неразрывно связан с историей Империи. Здесь 2 декабря 1804 года Наполеон вырвал из рук Пия VII императорскую корону и сам водрузил ее на свою голову; здесь, в императорском кабинете, было произнесено первое слово о разводе с Жозефиной; здесь, вокруг дворца шумели сосны, посаженные по приказу Наполеона, чтобы напомнить Марии-Луизе вид германских лесов; сюда 20 июня 1812 года был заточен Пий VII; здесь, наконец, Наполеону было суждено подписать акт своего отречения от престола.
Император принял Коленкура ласково и ни словом, ни жестом не выразил своего отношения к его рассказу о событиях в столице. Только история со свержением Вандомской колонны вырвала у него несколько горьких, ироничных замечаний: