Талейран опустил руки и замолчал, всем своим видом показывая, что вина за эту войну будет не на его стороне. Он выдерживал на своем веку и не такие сцены, и потому не особенно смутился тем, что не на шутку разгневал Александра.
Царь тоже на минуту умолк, а потом, размахивая руками, решительно повторил:
— Да, лучше война.
Тут же, словно спохватившись, он торопливо добавил, что его ждут в театре и вышел.
«Он удалился, — пишет Талейран, — затем, открыв двери, вернулся ко мне и, сжав обеими руками, изменившимся голосом сказал: «Прощайте, мы еще увидимся».
Хотя Александр говорил как бы от лица всех союзников, Талейран прекрасно понимал, что польский и саксонский вопросы, о которых на аудиенции не было сказано ни слова, но которые молчаливо подразумевались обоими собеседниками, способны вызвать глубокий раскол в стане союзников. Вскоре его предположения подтвердились. Когда при встрече с Меттернихом 27 сентября он упомянул о союзниках, австрийский уполномоченный прервал его:
— Не говорите о союзниках, их нет более.
Талейрана чрезвычайно обрадовало это открытие. Он сразу взял инициативу в свои руки.
— Однако здесь есть люди, которые должны быть таковыми, — заметил французский дипломат. — Как у вас хватает храбрости образовывать из России какой-то пояс вокруг ваших важнейших владений — Венгрии и Чехии? Я никогда не соглашусь, чтобы владения саксонского короля передали Пруссии вместе с Люксембургом и Майнцем в придачу. Тем менее я допущу, чтобы Россия перешла Вислу, имела бы в Европе сорок четыре миллиона подданных и границу на Одере.
Меттерних ответил откровенностью за откровенность. Взяв Талейрана под руку, он сказал:
— Мы менее расходимся с вами, чем вы полагаете. Я обещаю вам, что Пруссия не получит ни Люксембурга, ни Майнца. Мы также вовсе не желаем, чтобы Россия увеличивалась сверх меры. Что касается Саксонии, то мы употребим все усилия, чтобы сохранить, по крайней мере, часть ее.
Талейран добился своего. С этого момента вместо противостояния «союзники — Франция» возникла новая комбинация: «Франция, Австрия, Англия — против России и Пруссии». При этом Талейран проявлял неуступчивость в отношении требований как России, так и Пруссии, лорд Кэстльри считал единственно важным вопросом польский и желал привлечь к союзу Пруссию за счет саксонских и польских земель, а Меттерних раздавал обещания всем, стремясь лишь к увеличению владений Австрии в Германии, на Балканах и в Италии. Парадокс ситуации заключался в том, что все требования Александра могли быть легко улажены в союзе с Наполеоном, который при необходимости умел отдавать то, что ему не принадлежало; теперь же царю приходилось иметь дело не с одним, а со множеством крупных и мелких честолюбий, удовлетворить которые не представлялось возможным. Поэтому не случайно Александр все чаще обращался к наполеоновскому языку: «У меня в Варшавском герцогстве двести тысяч солдат. Пусть попробуют отобрать его у меня. Король прусский будет королем прусским и саксонским так же, как я буду императором всероссийским и королем польским».
Царь готов был простить Талейрану его интриги — в конце концов он действовал так, как должен был действовать, но не прощал их Меттерниху, считая их предательством. Накапливавшееся в нем раздражение против австрийского министра наконец прорвалось наружу. Талейран с удовольствием сообщил Людовику о скандале, произошедшем 19 октября: «Император Александр имел с г. Меттернихом разговор, в котором, как утверждают, он обращался с этим министром с таким высокомерием и резкостью выражений, которые могли бы показаться чрезвычайными даже в отношении одного из его слуг. Меттерних сказал ему относительно Польши, что если речь идет о создании таковой, то они (австрийцы. —
Но ссора этим не ограничилась. Вскоре в разговоре с прусским уполномоченным Гарденбергом Меттерних дал понять, что Александр больше заботиться о Польше, чем о Саксонии. Пруссак прямо осведомился у Александра, так ли это, не скрыв источник, откуда он почерпнул свои опасения. Возмущенный Александр в гневе отправился прямо к императору Францу и заявил ему, что, считая себя лично оскорбленным Меттернихом, намеревается вызвать его на дуэль. Озадаченный Франц ответил, что если царь настаивает на этом, то его министр, конечно, даст ему удовлетворение, но вообще-то им не мешает предварительно объясниться. Меттерних, немедленно вызванный к обоим государям, постарался оправдаться тем, что глуховатый Гарденберг неправильно его понял. Александр скрепя сердце принял его объяснения, но не простил его и перестал появляться на балах и вечеринках, которые устраивал австрийский министр; на ежедневных приемах в венском обществе оба делали вид, будто не замечают друг друга.