Ермолов пошел еще дальше и в нарушение высочайшего приказа не арестовал полковников, надеясь, что неприятное происшествие забудется. Однако Александр тем же вечером осведомился у князя Волконского, арестованы ли провинившиеся, и поскольку выяснилось, что полковников на гауптвахте нет, раскричался на Волконского и стращал арестом его самого. Волконский испугался и через адъютанта буквально умолял Ермолова расписаться на высочайшем приказе об аресте. Ермолов был вынужден подчиниться и препроводить арестованных на английскую гауптвахту.
Вообще Александр проявлял все большую придирчивость по службе, придерживаясь того мнения, что «строгость причиною того, что наша армия есть самая храбрая и прекрасная». Вначале позволив офицерам ходить в штатском, он возобновил ежедневные разводы и смотры после того, как однажды на утренней прогулке повстречал Веллингтона, лично обучающего дюжину английских солдат.
Михайловский-Данилевский находил, что «государь следует, кажется, русской пословице, что всякая вина виновата». Крутой нрав его отца с годами все более проявлялся в нем. Любая безделица выводила его из себя. Раз он накричал на Волконского за то, что он якобы потерял депешу от русского посланника при нидерландском дворе, и пообещал сослать его в такое место, какое князь не найдет на всех своих картах (Волконский возглавлял русский штаб); между тем бедный Волконский положил накануне эту депешу на стол Александру, где она, видимо, и затерялась среди прочих бумаг. Царь так расстроился, что приказал Михайловскому-Данилевскому никого не впускать к себе и жаловался ему, что подобные беспорядки вынудят его бросить все и уехать в Россию; кончилось тем, что он попросил принести ему Библию. Вечером он отошел и послал за Волконским.
— Не правда ли, что ты был виноват? — примиряюще сказал Александр. — Помиримся.
— Вы бранитесь при всех, а миритесь наедине, — пробурчал князь.
Приняв это к сведению, царь на другой день, за обедом, сказал во всеуслышание:
— Люди, живущие вместе, иногда ссорятся, зато скоро и мирятся, например, как мы с Волконским.
Эти слова были, несомненно, тоже следствием гейдельбергских бесед.
Свидания с г-жой Крюднер возобновились со 2-го июля. Александр проводил у нее большую часть вечеров, беседуя о грехе и душевном спокойствии, читая Библию и молясь. Светских празднеств и увеселений он избегал и говорил баронессе, что «эти вещи производят на него впечатление похорон и что он уже не может понимать светских людей, предлагающих ему развлечение».
Душевное спокойствие, которое искал царь, было сродни полному равнодушию и безразличию к людям. На этот раз Александр не шевельнул и пальцем, чтобы облегчить участь Наполеона. Когда же во Франции начался белый террор, царь делал вид, что это его не касается и не внял ничьим просьбам спасти жизни маршала Нея и еще сорока наполеоновских офицеров, приговоренных к расстрелу. Доклад генерала Жомини, пытавшегося оправдать Нея, Александр возвратил с припиской, предупреждавшей генерала о том, что «доколе он находится на службе его величества, то не должен заниматься никакими посторонними делами, не принадлежащими к сей службе». Александр умел показывать великодушие, но никогда не был великодушным.
Напоследок перед отъездом из Парижа царь решил продемонстрировать всем — и врагам, и союзникам — мощь русской армии. Для этого грандиозного смотра он выбрал обширную равнину близ города Вертю, примерно в 120-ти верстах от Парижа. Пока армия сосредотачивалась там, в главной квартире днем и ночью составляли чертежи, обсуждали расстановку войск, маршруты движения частей, пароли и сигналы для каждой дивизии. Александр входил во все подробности; к нему в кабинет по двадцати раз на дню носили бумаги, касавшиеся этого смотра, на котором он, так сказать, желал представить свою армию на суд Европы.
Положено было 26 августа, в день Бородина, произвести примерный смотр, а 29-го — главный смотр в присутствии всех государей и гостей (за г-жой Крюднер был послан императорский экипаж; баронесса играла на празднестве роль г-жи Ментенон). Торжество должно было закончиться 30 августа, в день тезоименитства Александра, благодарственным молебном. В параде должно было принять участие 150 тысяч человек при 540 орудиях.
Репетиция торжества обрадовала Александра. «Я вижу, что моя армия первая в свете, — горделиво произнес он. — Для нее нет ничего невозможного, и по самому наружному ее виду никакие войска не могут с ней сравниться».
29 августа царь лично командовал церемониальным маршем и салютовал союзным государям. Великий князь Николай Павлович впервые обнажил на равнине Вертю шпагу, ведя за собой гренадерский Фанагорийский полк, а великий князь Михаил Павлович возглавлял конную артиллерию.