Александр I полностью

В Швейцарии он делал частые пешие прогулки по горам, заходил в крестьянские дома. Михайловский-Данилевский по этому поводу приводит следующее, может быть, наивное, но интересное размышление: «Дай Бог,.. чтобы вид изобилия, порядка и опрятности, которые он в них, без сомнения, находил, на него подействовали… Но душа его, конечно, страдала, когда он сравнивал состояние вольных швейцарских поселян с нашими крестьянами. Сердце государя напитано свободой… но вельможи, окружавшие его, и помещики русские не созрели еще до политических теорий, составляющих предмет размышления наших современников. Он не мог сохранить привязанности к людям, которые не в состоянии ценить оснований, соделывающих общества счастливыми; от сего происходит, может быть, неуважение его к русским, предпочтение иностранцев и, что мне даже страшно и думать, некоторое охлаждение к России, которая монарха своего до сих пор в полной мере не умеет ценить. Признаемся, что не он, а мы виноваты. История показывает нам, что в прочих государствах народы требовали от своих правительств прав и принуждены были вступить с ними в состязание, а у нас, напротив того, государь желал возвратить нам оные, но никто его не понимал; напротив, многие на него роптали».

Действительно, Александр отзывался о своих соотечественниках крайне нелестно, говоря во всеуслышание, что все русские либо дураки, либо подлецы. Он как будто питал к русским злобу за свою судьбу, которая сделала его государем столь варварского для его возвышенной души народом. В Линдау Михайловский-Данилевский отметил в дневнике, что «уже два дня, как государь скучен, бранит камердинеров своих и князя Волконского, который с ним почти вырос, во всю жизнь неразлучен и душевно его любит. Я не знаю, как согласовать суровость, которую он сегодня показывает, с обыкновенной его любезностью, особенно к иностранцам; например, чиновников города Линдау государь так обворожил, что они, выходя от него, были в истинном восхищении; когда же они уехали и никого не осталось в доме, кроме нас, русских, то он опять начал сердиться. Таковые противоречия ясно обнаруживают притворство, составляющее одну из главных черт характера его. Я сохраню навсегда истинное уважение к великим его дарованиям, но не испытываю одинакового чувства к личным его свойствам».

Впрочем мизантропия царя распространялась и на другие нации. Например, в Берлине, в гостях у прусского короля, он выразился о Франции так: «В этой земле живут тридцать миллионов скотов, одаренных словом, без правил, без чести; да может ли что-нибудь быть там, где нет религии?»

Одни поляки, кажется, избегли этой участи. В Варшаве царь расточал милости: сыпал орденами, пожалованиями, землями. На балах и приемах он появлялся не иначе, как в польском мундире с лентой ордена Белого Орла вместо Андреевской ленты. Поляки были очарованы. Княгиня Чарторийская записала после одного бала с участием Александра: «Все это казалось мне сновидением: существует Польша, король польский, в национальном мундире и цветах. Слезы полились из моих глаз: у меня есть родина и я оставлю ее своим детям». Другие польские дамы неотступно требовали перья из султана на государевой шляпе, так что Александр однажды шутя сказал, что варшавские женщины ощипывают его.

Правда, были и недовольные, считавшие, что царю следовало бы возвратить Польше Литву, Волынь, Подолию и другие земли, входившие в состав Речи Посполитой. Александр отвечал им: «Я сделал все, что было возможно… Сделаю и все остальное, как было обещано, но все не может быть исполнено разом. Необходимо доверие. Имею право на него после всего, что сделано мной, а мои решения неизменны».

15 ноября он подписал конституционную хартию царства Польского. Оставалось назначить наместника. Это звание до последней минуты надеялся получить князь Адам Чарторийский. Неожиданно для всех в ночь перед отъездом царя из Варшавы наместником Польши был назначен безногий ветеран обороны Варшавы против Суворова и наполеоновских войн генерал Зайончек. По словам Михайловского-Данилевского, князь Адам вышел из кабинета Александра «как бы в исступлении, вероятно, от оскорбленного самолюбия».

В ночь на 2 декабря царь возвратился в Петербург. Год завершился обнародованием 25 декабря акта о создании Священного союза. Отныне Александр желал объяснялся с народом темными речениями о гении зла, побежденном Провидением, о Глаголе Всевышнего и о слове жизни.