В Загустине 4 сентября царь подписал манифест об отмене в текущем году рекрутского набора, ввиду достигнутого «Промыслом Всевышнего прочного мира, утвержденного на основаниях взаимного, дружеского согласия европейских держав».
7 сентября Александр приехал в Киев. В Лавре он посетил прославившегося еще при жизни слепого иеромонаха Вассиана и пробыл с ним с восьми часов вечера до полуночи.
— Благословите меня, — сказал Александр, входя в келью.
Вассиан хотел поклониться государю в ноги, но Александр не допустил этого, поцеловал старцу руку и сказал:
— Поклонение принадлежит одному Богу. Я — человек, как и прочие, и христианин. Исповедуйте меня, и так, как вообще всех духовных сынов ваших.
После беседы со старцем он сказал, что посещение Лавры оставило в нем чувство, о котором св. Павел писал: «Был аще в теле, или аще кроме тела, не вем, Бог весть».
В Киеве Александр с жаром восстал против винокурения. Он заметил, что «жителей Малороссии можно разделить на два класса: одни делают горелку, другие ее пьют». Впрочем, затем он сказал, что нельзя пенять на помещиков за то, что они обратили свое внимание на эту отрасль промышленности, так как «казна дает им в сем пример: министр финансов называет откуп жемчужиной наших доходов».
В Варшаву Александр поехал через Брест-Литовск, видимо, избегая встречи с кем-нибудь из Чарторийских.
Варшава издавна слыла у русских веселым городом — недаром на ее гербе изображена сирена — и еще со времен Петра привлекала желающих насладиться «приятностями жизни». Во время разделов Речи Посполитой и наполеоновских войн веселье в ней несколько поутихло, но с восстановлением царства Польского древняя столица вновь запировала и запраздновала на славу. Со всей Европы сюда съехались польские эмигранты, служившие под знаменами Наполеона, а из России — путешественники и офицеры, служившие у великого князя Константина Павловича.
Но среди бесшабашного разгула уже слышался ропот. Причиной ему была колоритная особа великого князя.
Главную свою заботу Константин Павлович видел в создании польской армии, которая под его началом действительно вскоре стала считаться образцовой в Европе. Иностранные принцы и генералы специально ездили в Варшаву, чтобы научиться у великого князя искусству обучения войска. Поляки не без тщеславия говорили, что их армия доведена до wysokiej doskonalnosci, а сам Константин Павлович, слушая похвалы, с удовольствием повторял: «Мои ученики, мои ученики». Великий князь вникал во все мелочи солдатского быта: посещал казармы и конюшни, лазареты и кухни, наблюдал за ковкой и чисткой лошадей, проверял корм и подстилку, заглядывал в полковой котел и каждую миску, а вне службы любил побалагурить и покалякать как с офицерами, так и с солдатами. Немного было таких офицеров, от полковника до прапорщика, которые не были бы должны великому князю, и ни разу никто из должников не слышал ни слова об уплате долга. Константин Павлович ходил за гробом каждого умершего офицера, а покойных генералов лично носил до могилы.
Но все эти превосходные качества соседствовали в нем с вспыльчивостью и резкостью, которые переходили порой в безотчетную ярость, — сказывалась павловская порода. Браня польских офицеров, великий князь гремел: «Я вам задам конституцию!» Однажды, придя во время смотра в негодование от состояния амуниции солдат одного полка, он приказал арестовать поголовно всех полковых офицеров, предварительно осыпав их перед строем забористой бранью. Двое офицеров, не вынеся бесчестья, застрелились, а один пытался повеситься, но был вынут из петли. Только ближайший поверенный великого князя, грек Курута, умел успокоить его своим: «Цейцаз будет исполнено» (особо строгих приказов, однако, не исполнял). Для рассеяния гнева его высочества он заводил с Константином Павловичем разговор по-гречески (знание этого языка осталось у великого князя со времен «греческого проекта» Екатерины). Но царственный матершинник и в греческие фразы вставлял русские словечки, а когда после всего Куруту ехидно спрашивали, что это ему говорил великий князь, грек хладнокровно отвечал, что бранчливый разговор его высочества по-гречески ничего особенного не значит, хотя перевести его на русский язык весьма трудно.
И русские офицеры часто бывали недовольны великим князем и в знак протеста договаривались за завтраком его высочества не есть и не поднимать бокалов за его здоровье. Раз, после исключения со службы одного товарища, все, как один, подали в отставку, чем заставили Константина Павловича одуматься и отменить приказ. Впрочем, великий князь знал свой несносный характер и однажды заметил, что в армии у него «строго и жучковато» (последнее слово произвел от «жучить»).