Карамзин писал, что «варшавская речь сильно отозвалась в молодых сердцах: спят и видят конституцию; судят, рядят; начинают и писать…». В дворянской среде поползли слухи о скором освобождении крестьян, отчего у многих, по словам Сперанского, сделались «припадки страха и уныния». А в народе распространялось мнение, что правительство не только хочет даровать свободу, но уже и даровало ее, да только помещики таят долгожданный указ.
Вообще же публичное подтверждение царем в той же речи своего намерения отдать Польше западные русские губернии вызвало недовольство русских. Граф И.В. Паскевич рассказывает, как он спросил Милорадовича и графа Остермана, «что же из этого будет?», на что последний с запальчивостью ответил: «А вот что будет: что ты через десять лет со своей дивизией будешь их штурмом брать!» Остерман ошибся всего на три года.
Но Александр не отступался от своих слов. 15 апреля, на парадном обеде по случаю закрытия сейма, он еще раз подтвердил:
— Поляки! Я дорожу выполнением моих намерений. Они вам известны.
Покинув 18 апреля Варшаву, царь заночевал в Пулавах — в третий и последний раз. Князь Адам сообщил отцу, что «радостная для нас возможность присоединения забранных провинций все более утверждается в его мыслях».
Теперь путь его лежал на юг — в Бессарабию и Крым, где государь желал осмотреть южные военные поселения. Во время поездки Михайловский-Данилевский видел, как Александр несколько раз своими руками поправлял плащ Аракчеева, сидевшего рядом в коляске.
В Одессе произошел забавный случай с губернатором Ланжероном, который славился своей рассеянностью. При встрече с Александром он долго шарил по карманам и в конце концов смущенно сказал:
— Ваше величество, я не знаю, куда я подевал свой рапорт.
Царь улыбнулся и успокаивающе пожал ему руку. Впрочем, можно только гадать, как поступил бы Александр, если бы на месте Ланжерона оказался русский чиновник.
Спустя несколько минут Ланжерон допустил еще одну оплошность. Проводив государя в свой кабинет, он вышел и по привычке повернул в замке ключ. Царь был освобожден только после того, как постучал в дверь.
Устройство южных военных поселений получило высочайшее одобрение. «В мирное время военные поселения избавят меня от рекрутских наборов, — сказал Александр, — но в военное время необходимо, чтобы все шли защищать отечество».
В Николаеве он осмотрел черноморский флот и, похвалив вице-адмирала Грейга, скромно заметил: «Впрочем я сужу о морском деле, как слепой о красках. Вина не моя: лучшие годы мои прошли в сухопутной войне».
В Херсоне, слушая обедню в соборе, Александр стоял на плитах, под которыми покоился прах Потемкина. Не только памятник, но даже и простой крест не обозначал того места, где лежал человек, которому Херсон был обязан своим основанием — извечная российская ненависть к прошлому. Когда хоронили «светлейшего», то над его гробом соорудили свод и лестницу, но Павел распорядился «тело его вырыть и бросить в поле на съедение птицам». К счастью, кто-то из приверженцев покойного помешал исполнению указа и, разрушив свод и лестницу, заложил могилу досками, сровняв ее с полом.
Перед обедом Александр повел приближенных в сад и долго молча стоял у абрикосового дерева, с умилением глядя на него. Поведение государя вызвало недоумение у окружающих. Наконец царь пояснил:
— Это дерево посадила императрица Екатерина. Она намеревалась основать в Херсоне столицу южной России и часто говорила мне об этом. Она так дорожила своим завоеванием, что приказывала писать на некоторых манифестах, вместе с годом своего вступления на престол, год присоединения к России Таврического царства.
Эти почти сочувственные слова о бабке были первым и единственным примером в таком роде.
В Кикинети, населенном татарами, для него построили домик, но Александр непременно желал заночевать в татарской сакле — «иначе татары подумают, что я гнушаюсь ими».
В селе Терпении (около Новочеркасска), населенном духоборами, государь присутствовал на их службе, называемой
1 июня царь возвратился в Москву, куда спустя два приехал Фридрих-Вильгельм с наследным принцем прусским. Король пожелал осмотреть панораму древней русской столицы, еще лежавшую большей частью в руинах, для чего осведомился, нет ли в городе подходящего здания. Его отвезли в дом Пашкова. Когда Фридрих-Вильгельм увидел с высоты выгоревший город, этот «деревянный человек», как его называли, неожиданно для всех опустился на колени и приказал сыну сделать то же. Отдав Москве три земных поклона, король со слезами воскликнул:
— Вот наша спасительница!