— Австрия и Пруссия всегда хотели войны и так как Австрия в этом деле естественно призвана к подобной роли, то я не мог отделиться от нее иначе, как разорвав великий союз, что повело бы к переворотам в Италии, а может быть, и в Германии, и я счел своей обязанностью скорее пожертвовать своими личными взглядами, чем допустить подобные явления. Притом это верный способ, по крайней мере, на некоторое время, сдержать революционеров и не дать духу анархии и нечестия, представляемому тайными обществами, подорвать основы общественного порядка.
Конгресс был официально закрыт. Было решено, что монархи соберутся в следующем году во Флоренции, как вдруг пришло известие о восстании в Греции. Генерал-майор русской службы князь Александр Ипсиланти собрал в Бендерах отряд из греков, арнаутов и русских добровольцев, с которым в конце февраля 1821 года перешел Прут и вступил в Яссы, намереваясь поднять восстание в Морее (юг Пелопонесского полуострова) и на островах Архипелага. Хотя это движение не имело ничего общего с недавними европейскими революциями, Меттерниху удалось представить его царю как «новое покушение революционеров, имеющее целью отвлечь внимание союзников на Восток для того, чтобы освободить себе поле действий и без всякой помехи чинить свои разрушительные происки в Италии, Германии и Франции». Александр предпринял ряд мер в духе этих внушений: султана заверили, что Россия не будет поддерживать «противников общественного порядка»; Ипсиланти был исключен из русской службы и ему было объявлено, что государь не одобряет его действий и что он не может рассчитывать на поддержку со стороны русской армии. Вскоре его отряд был разбит, а сам князь был взят турками в плен и посажен в крепость.
Меттерних чрезвычайно гордился тем, что в течение шести недель окончил две войны и подавил две революции. На резню, учиненную турками в охваченных восстанием провинциях, по мнению канцлера, следовало смотреть, как на дело, «стоящее вне цивилизации», ведь «там, за восточными границами, триста или четыреста тысяч повешенных, зарезанных и посаженных на кол людей не идут в счет!»
Таким образом, Меттерних мог рассматривать Лайбахский конгресс как полное торжество своей политики, так как главный пункт его доктрины — право на вооруженное вмешательство — был санкционирован союзными державами. Впрочем, не всеми. Англия категорически отказалась подписать Троппауский и Лайбахский протоколы, а Франция подписала их, лишь сделав определенные оговорки относительно размеров вмешательства. Благодаря этому оказывалось, что Священный союз постепенно уступает место союзу трех неограниченных монархов — русского, австрийского и прусского. Это было полное поражение внешнеполитической доктрины Александра.
В Троппау и Лайбахе Александр очень тесно сблизился с императором Францем. Меттерних с удовольствием отмечал, что «нет силы, которая могла бы разделить их ныне». В глазах царя русская и австрийская армии сделались «большими дивизиями великой армии порядка».
Для встречи Пасхи в доме, занимаемом государем, была сооружена походная церковь, для служения в которой из Венгрии был вытребован иеромонах Геннадий с четырьмя певчими. Солдаты лайбахского гарнизона, православные кроаты, попросили высочайшего соизволения присутствовать при праздничном богослужении. Александр дал свое согласие. Вечером в великую субботу русские и кроаты заполнили церковь. Александр встал у клироса, так как любил петь с певчими (он обладал, по отзыву современников, приятным баритоном). Во время службы его удивило то, что кроаты пели правильно все напевы и даже канон Пасхи. После богослужения Александр христосовался со всеми, бывшими в церкви, русскими и кроатами; последние были приглашены разговляться вместе с государем и его свитой.
Князь А.М. Горчаков (будущий канцлер), находившийся тогда в Лайбахе в качестве чиновника дипломатического корпуса, оставил любопытные воспоминания об Александре, относящиеся к этому времени. В Лайбахе он с удивлением убедился, что Александр не знает ценности денег. Выяснилось это так. Однажды царь прогуливался по бульвару с Горчаковым, по своему обыкновению, без сопровождающих. Какой-то нищий, видимо, принявший их за частных лиц, долгое время следовал за ними, настойчиво дергая государя за полу сюртука. Горчаков безуспешно делал ему знаки, чтобы он отвязался и, наконец, дал ему милостыню.
— Сколько ты ему дал? — поинтересовался Александр (сам он никогда не носил при себе денег).
Горчаков отвечал, что отдал нищему пять франков.
— Зачем так много? — заметил царь. — Кажется, было бы довольно дать ему один наполеондор.
Александр искренне полагал, пишет Горчаков, что