«Подвиг» Шервуда был оценен уже в царствование Николая I. Князь П.А. Вяземский по этому поводу писал: «Правительство превозносит его подвиг и придает его имени в вечное и потомственное владение прозвание
Между тем Александр в начале октября посетил Землю Войска Донского, а затем отправился в Крым. Накануне отъезда, во втором часу дня, царь занимался в своем кабинете. Вдруг на небо набежала такая темная туча, что комната погрузилась в сумерки. Александр попросил огня, и камердинер Анисимов поставил на его стол две свечи. Когда туча рассеялась и вновь стало светло, Анисимов вошел в кабинет и встал у стола, ожидая приказания потушить свечи.
— Чего ты хочешь? — спросил Александр.
— Нехорошо, государь, что перед вами днем горят свечи, — ответил камердинер.
— А что ж за беда: разве, по-твоему, это значит что-нибудь недоброе?
— По нашему преданию перед живым человеком среди бела дня свечей не ставят.
— Это пустой предрассудок, без всякого основания, — отозвался царь, видимо, взволнованный, и добавил: — Ну, пожалуй, возьми прочь свечи для твоего успокоения.
Этот случай, как мы увидим, врезался в память Александра.
В Крыму он повеселел и рассказывал всем, что скоро исполнит свою мечту — вернуться к частной жизни: «Я скоро переселюсь в Крым и буду жить частным человеком. Я отслужил двадцать пять лет, и солдату в этот срок дают отставку». Иногда подшучивал над князем Волконским: «И ты выйдешь в отставку и будешь у меня библиотекарем».
28 октября Александр почувствовал первые признаки недомогания. В этот день он отказался от обеда, чего ранее с ним никогда не случалось. На следующий день он приказал Тарасову приготовить из риса то питье, которое он принимал в 1824 году во время горячки. Однако вечером он приказал закладывать лошадей и двинулся дальше.
Смерть следовала за ним по пятам. В дороге царскую коляску нагнал фельдъегерь Масков с бумагами от Дибича. Прочитав депешу, Александр приказал офицеру ехать за ним на тройке. Дорога была крайне ухабистая. Через какое-то время колесо открытого экипажа, в котором сидел Масков, с такой силой подскочило на кочке, что фельдъегерь вылетел из экипажа и буквально воткнулся головой в землю. Он умер на месте. Когда Александр, уехавший вперед, вечером слушал донесение Тарасова об этом случае, его знобило; царь сидел у очага и ежился, на лице его было тревожное и болезненное выражение.
На ночлеге 4 ноября в Мариуполе Александр позвал Виллие, который нашел его «в полном развитии лихорадочного сильного пароксизма». Лейб-медик приготовил для больного стакан пунша с ромом и пытался уложить его в постель, но Александр желал непременно на следующий день быть в Таганроге, так как Елизавета Алексеевна ожидала его возвращения к этому сроку.
В шесть часов вечера следующего дня Александр был в Таганроге, отмахав без малого 90 верст. На вопрос Волконского о здоровье ответил, что у него маленькая лихорадка. Однако, ложась спать, сказал камердинеру Анисимову:
— Я очень нездоров.
— Надо лечиться, государь.
— Нет, брат, — вздохнул Александр, — свечи, которые приказал я убрать со стола, у меня из головы не выходят: это значит мне умереть, и они-то и будут стоять передо мною!
Наутро Волконский нашел, что взгляд у государя мутен и глухота приметнее обычного. За обедом у Елизаветы Алексеевны Александр принужден был покинуть стол из-за сильной испарины. Его уложили в постель.
8 ноября Виллие в дневнике наконец определил болезнь: «Это лихорадка, очевидно, febris gastrica biliosa» (дословно: «желчная лихорадка желудка» (лат.) — воспаление желудка в результате заброса желчи) и добавил, что император всецело полагается на Бога: «Мне нужны только уединение и покой. Я уповаю на волю Всевышнего и на свой организм».
Александра тревожила не столько болезнь, сколько готовящийся заговор. Он все-таки получил донесение от Шервуда и 10 ноября распорядился арестовать заговорщиков, сделав оговорку, что к сведениям Шервуда следует относиться «с должной осторожностью». Этот приказ, отправленный Дибичу, был последним государственным распоряжением Александра.