Однако эта мучительная дихотомия двух правд, принципиальная невозможность окончательного торжества для любой из них – еще один симптом усложнения и усталости мира, который к середине 1980-х уже подходил к концу; усложнения даже в распаде, потому что фрагменты в любом случае разнообразнее целого. Награждая Государственной премией именно Олега Борисова (но не Солоницына), система совершала ту же ошибку упрощения, что и Мамардашвили, хотя и по другой причине: как старый советский приемник, она была настроена на восприятие волн определенного диапазона и оказалась не способна ловить вещание на другой волне. Отсюда трудности цензоров, не умеющих сформулировать свои претензии к фильмам Абдрашитова и Миндадзе, формально остающимся в границах заранее одобренных тем, но всегда ускользающим от однозначности.
«Поезд» – первый из сценариев Миндадзе, посвященный техногенной катастрофе, выходящий за пределы двух-трех семей; внезапная догадка о том, что прогресс остановился, ресурсы на исходе, а материал устал. Инструкции, которые невозможно соблюдать, но нельзя скорректировать в соответствии с требованиями времени и потребностями реальных людей, – следствие страха и неуверенности среди тех, кто, по определению Алексея Юрчака, «вынужден был постоянно писать или отчитываться в жанрах авторитетного языка»: «Поскольку неоспоримое знание канона объективной истины было доступно только
«Отчего все эти неприятности, как по-вашему? Техника катится – вагоны, дрезины, платформы…» – спрашивает у начальника депо следователь Ермаков, намекая на всеобщее разгильдяйство, но сегодня его слова полыхают на странице, как сбывшееся пророчество: фильм вышел на экраны за два года до чернобыльской катастрофы, а еще через шесть лет, в год выхода фильма Абдрашитова и Миндадзе о крушении пассажирского судна, прекратит свое существование Советский Союз. Позднее реплику вымышленного Пантелеева, «всегда» ставившего один башмак в обход инструкции, почти дословно повторит сотрудник Чернобыльской АЭС: «Я так скажу: у нас неоднократно было менее допустимого количества стержней – и ничего. Ничего не взрывалось, все нормально проходило» (42).
«Остановился поезд» – фильм о технологическом износе. «Парад планет», последний марш-бросок стареющих резервистов, – о ветшании физиологическом. Оба сняты в эпоху «гонок на лафетах», том странном периоде в истории позднего СССР, когда вожди умирали, едва успевая занять должность; протяженное во времени физическое умирание в Кремле стало предисловием к дальнейшему распаду. Коммунизм был молодостью мира, но маленький чекист Руслан Чутко из «Плюмбума» в свои шестнадцать будет представляться сорокалетним. Нет способа встряхнуть и перезапустить эту жизнь: подростки из «Охоты на лис», как их младшие ровесники в «Грузе 200», уже примеряются к новому – а этот мир кончается коллективной спортивной судорогой в скользком осеннем мире провинциального городка, до которого едва доходит искаженный помехами сигнал «Олимпиады-80» (Абдрашитов вспоминал, что в подмосковном Серпухове, где снимался фильм, потом еще лет тридцать проводили спортивные праздники по созданному для этого эпизода сценарию (43)).
В финале «Парада планет» герои прощаются друг с другом, с молодостью, с мечтой о космосе и, кажется, с чем-то еще; этот фильм – дембельский альбом советской эпохи. Он вышел в 1984-м, под самый занавес, а должен был выйти раньше, был отложен по внутренним и политическим причинам, и в фильмографии Абдрашитова и Миндадзе встал после картины «Остановился поезд», в которой мир уже заметно вышел из пазов. В контексте фильмографии авторов хронологически следующий за «Парадом» «Плюмбум» во многом продолжал проблематику «Поезда» и точно не уступал ему в амбивалентности персонажа, но время сформировало вокруг него иной контекст. Вышедший в 1986-м, обожженный чернобыльским пожаром, «Плюмбум» демонстрировался на экранах много месяцев и остался в коллективной памяти как отчетливо перестроечное кино в ряду других картин о последнем советском поколении, еще не знавшем, что оно последнее.
