Одоевский сочинил песню. Ее пели его товарищи во время перехода, рассчитанного на полтора месяца.
До Верхнеудинска шла неширокая почтовая дорога, станций по ней было очень мало. На дневках проводники-буряты ставили войлочные юрты на четыре-пять человек каждая.
После Домно-Ключевской станции начался дождь. Юрты промокали, но «государственные преступники» шутили друг над другом, стараясь не думать о неудобствах.
— Я вижу, ты и нынче совершил омовение, — смеялся Розен, глядя на мокрого Одоевского.
— Взгляни, Андрей, на себя! — беззлобно бурчал Александр. — Хоть тут же выжимай!..
Михаил Лунин, у которого в сырую погоду открывались старые раны, ехал в закрытой повозке. Он вызывал, пожалуй, наибольшее любопытство сопровождавших партию бурят. Они хотели узнать, за что его сослали. Им объяснили, что он помышлял на убийство русского тайши — верховного правителя. Бурят это настолько поразило, что они часами кружили на лошадях вокруг закрытой повозки, пытаясь разглядеть лицо таинственного смельчака.
У Шакшинского озера остановились на привал.
«Душа и сердце мое были настроены к поэзии, — записал в свой дневник участник перехода Михаил Бестужев. — Прекрасные картины природы, беспрестанно сменяющие одни других, новые лица, новая природа, новые звуки языка, — тень свободы хотя для одних взоров. Ночи совершенно театральные, на ночлегах наших…»
По ночам Александр смотрел на звезды.
Они вспыхивали и гасли в темном небе, в смутных сполохах от горящих между юрт костров, возле которых, опершись на ружья, грелись солдаты…
Переход, поначалу показавшийся тяжелым и скучным, теперь радовал его. Побыть пусть под охраной, но на свободе, среди бескрайнего простора, у берегов сибирских рек, в дремучем лесу, разве мог он мечтать об этом еще лишь месяц назад!
Перекликались часовые…
В небе взошла крупная красная звезда.
— Венера? — удивленно воскликнул высунувшийся из юрты Михаил Кюхельбекер.
Раздался хохот. Многие из «путешественников», оказалось, не спали.
— Уморил! — задыхаясь от смеха, произнес кто-то в темноте. — Спутать Марс с Венерой… Миша, тебе необходимо срочно выспаться!
Сконфуженный Кюхельбекер нырнул обратно в юрту.
Одоевский пошевелил онемевшими под головой пальцами.
Марс — бог войны! К чему он бродит сейчас но небу? Что хочет сказать нам?
В минуты скорби, среди земных костров, бурятских непонятных песен и ржанья лошадей, среди своих товарищей, при свете уходящих звезд был он в эту ночь совсем одинок.
Потому что отрешился от земли, ушел от сполохов и теней, ушел от торопливого бытия в другой мир — мир иного света и иных людей, оставивших в его душе тепло и боль воспоминаний.
Он вспомнил женщину, которую любил… Ее уж нет.
Он встретился с другом и братом своим, чья жизнь недавно оборвалась.
Тихая ночь плыла над уснувшими бурятскими юртами, съежились и потемнели от предутренней сырости костры, задремали часовые, ушли в праведные сны, устав за день, «государственные преступники», и лишь один из них был с небом и землей наедине, и ветер приглушал шаги и падал у его юрты…
