- Воплотится на земле всемирная правда... А какою ценою? - Надо только поклониться их власти и отречься от воли своей - отказаться сеятелю от всякой свободы в возделывании полей, дабы ни единый колос не был взращен без ведома господина...
- Ведь это то самое великое искушение, которым в пустыне диавол соблазнял Христа - обрати камни в хлеб, поклонись мне, и дам Тебе власть над всеми царствами мира... Спаситель отверг искушение, а Россия не устояла... Пошла за призраком вселенской правды... За призраком Христа...
- Помнишь Блоковское "Двенадцать"? - В Октябрьскую революцию по городу, затаившемуся от страха, идут большевики. Их двенадцать, по числу апостолов.
... Так идут державным шагом
Позади - голодный пес,
Впереди - с кровавым флагом,
И за вьюгой невидим,
И от пули невредим,
Нежной поступью надвьюжной,
Снежной россыпью жемчужной,
В белом венчике из роз
Впереди - Исус Христос.
- А у Матвея сказано: придут под именем Моим и будут говорить - я Христос - и многих прельстят.
- Но я верю и верю всем своим существом - наступит день, и Россия в горести и стенании отвернется от своих обольстителей... Быть может, к этому часу она будет вся истерзанной, поруганной... Но это будет великий день воскресения духа. Россию охватит страшная скорбь и раскаяние. И вот, все теперешние жертвы во имя России будут тогда для нее светлым лучом, за которым она потянется к вечному солнцу, к Источнику жизни и радости...
- Россия замолит у Бога и наши грехи перед нею во имя ее же...
- Да... протянул другой офицер, - а вот я на Великой войне дрался за Россию безо всякой философии, без нее дерусь и на гражданской, а воевать буду до тех пор, пока вместо чортовых букв не станут снова писать Россия. Большевиков ненавижу до остервенения... Но не хочу скрывать, одно мне нравится в них - это то, что в конечном счете они хотят набить морду и прежним нашим врагам, да и союзничкам тоже. Лестно, конечно, ежели Москва, пусть красная, а начнет диктовать свою волю Берлину и Парижу с Лондоном...
Чем дольше воевали добровольцы, тем больше росла их уверенность в освобождение России. Каждая победа давала им радость, но и каждая победа увеличивала тягость на души. В сознании не мирилось, что русскими берутся с боя свои же русские города и села, и что на поле битвы лежат убитые и зарубленные одни только русские люди. Брат на брата... Тяжелым камнем на Добровольческую армию ложились и пленные. Что делать с ними?
У "кочующей армии" тыла но было. Враг беспощаден, и ненависть к нему заливала сердце. После каждого боя взятых в плен коммунистов расстреливали. За редким исключением коммунисты встречали смерть мужественно. Такая смерть вызывала к врагу уважение и даже как бы примирение с ним.
Пленные перед смертью обыкновенно только спрашивали:
- Куда встать лицом?
Однажды в бою окружили красных курсантов. Они сдались. Перед расстрелом их поставили в шеренгу. Один курсант сделал шаг вперед, вытянулся и обратился к офицеру.
- Разрешите нам выкурить по последней папироске?
- Пожалуйста.
Докурили. Снова, вышел курсант:
- Теперь позвольте нам спеть?
- Пойте.
Курсанты запели Интернационал. Закончили пение под треск винтовок.
Мороз подирал по коже добровольцев...
Многие офицеры с внешним спокойствием и даже молодечеством любили рассказывать, как они пленных расстреливали в затылок, с каким шумом летят на несколько саженей черепные коробки, и вдруг смолкали на какой-нибудь подробности. Внезапно потускневший взгляд выдавал все напускное равнодушие...
С глазу на глаз признавались:
- Не сплю по ночам, так и стоят передо мною расстрелянные...
Кутепов знал, что не всякому под силу быть карающим судьею. Он рассказывал:
- Иной офицер и храбрый и владеет собой в боях на редкость, ни одного выстрела зря не сделает, цепи большевиков подпустит под пулемет на несколько шагов и всех срежет, в штыковые атаки ходит бесстрашно, а возьмет в плен комиссара, и все-таки приведет его ко мне, как к своему командиру. Про этого комиссара сами красноармейцы нараскажут, что он только ни вытворял, а офицер спрашивает меня, что делать с пленным...
- Скажешь - расстрелять - и этот же офицер пойдет тогда и выполнить мое приказание. А вот самому взять на себя нравственную ответственность за расстрел не всякий офицер решался - боялся такой ответственности...
- А другой раз, - говорил А. П., - привели ко мне парня. Был он на фронте в германскую войну и вернулся в свой городишко большевиком. Проходу не давал отцу и матери, ругал их буржуями, тащил все из дому. Наконец, выкопал во дворе яму и спихнул туда отца, забросал его землей по горло, стал допрашивать, где запрятаны деньги, и тыкал солдатским сапожищем в лицо своего отца... Даже мать не заступилась за такого сына...
Когда у Добровольческой армии появилась своя территория и тыл, у добровольцев стало иное отношение к пленным, особенно к мобилизованным красноармейцам.
Во время одного боя несколько казаков случайно заскочили в тыл красным, понеслись вдоль полка со свистом и криком - сдавайтесь, рубать не будем! - и полк сдался.
