Мы уже отмечали, что у Пушкина была удивительная способность общаться – с неподдельным интересом – с абсолютно разными людьми. Например, с двумя противоположными по характеру ровесниками, Кавериным и Чаадаевым (Александр от всех впитывал все самое интересное и полезное). Тем не менее, будучи полярными по темпераменту и стилю поведения, Каверин и Чаадаев были достаточно близки по своим глобальным установкам. Но в этот петербургский период Пушкин будет активно общаться как с будущими декабристами – с меланхолическим Якушкиным, с нервным Каховским и со знаменитым бретером эпохи, благородным Михаилом Луниным[43], – так и с будущим долгосрочным военным министром России Александром Чернышевым и Алексеем Орловым[44], который в 1845 году сменит Бенкендорфа на посту начальника III отделения.
Общался Пушкин с Александром Чернышевым и Алексеем Орловым (несмотря на замечания Николая Тургенева) у всех на виду, в театре.
Как только в 1818 году Жуковский оседает в Санкт-Петербурге, Пушкин становится завсегдатаем его суббот, тем более что расстояние от дома, где снимал квартиру Жуковский (на углу Крюкова канала и Кашина моста/, до дома, где жили Пушкины у Калинкина моста, не более полутора километров. Это одна и та же Коломна, Пушкин и Жуковский стали коломенскими братьями.
На Крюковом канале Пушкин зачитывал «Руслана и Людмилу» – по мере написания (мировые премьеры по субботам). И это хотя бы минимально дисциплинировало поэта в его дерзкий, анархичный петербургский период.
Последние сцены поэмы Александр зачитал в Великую пятницу (как напишет Жуковский на подаренном Пушкину своем портрете) 26 марта 1820 года, но только уже в казенной квартире Василия Андреевича во флигеле Аничкова дворца – туда Жуковский переехал в конце 1819 года. В тот вечер Василий Андреевич был сражен наповал гением молодого поэта, сочинившего то, что никто еще никогда с такой легкостью и органичностью не писал на этом языке. Пораженный Жуковский вскочил – почти как Сергей Львович, прочитавший в газете о создании Царскосельского лицея, – и решил немедленно что-нибудь подарить молодому сверхчеловеку. Только вот специальной кладовой с подарками, как у царей, у Жуковского не было…
– Пушкин, хочешь вазу? Не хочешь? Может, подсвечник? Опять не хочешь? Ты привередливый, Пушкин! Колонну бы подарил, но мне ее не вырвать, не Самсон я… о! Пушкин, я подарю тебе свой портрет! И спрашивать не буду – хочешь ты его или нет. Конечно, хочешь! Сейчас надпишу: «Победителю-ученику от побежденного – учителя…» — Так пойдет, Пушкин? Нравится? «…в тот высокоторжественный день, в который он окончил свою поэму “Руслан и Людмила”. 1820, марта 26, Великая пятница».
Этот портрет будет висеть в рабочем кабинете Пушкина на Мойке, 12, в его последней квартире. Висит он там и сейчас.
Два чтения Пушкиным своих произведений[45] – это краеугольные события русской истории. Если учебник русской истории не содержит этих событий, то это неправильный учебник.
Написав прекрасную большую поэму, Пушкин стал большим поэтом.
<p>На грани фола. Или уже за гранью?</p>Если уж дерзить, то эпиграммами – коротко и жестко. Эпиграммы без Интернета и мобильной связи моментально разносились по крупным городам империи. И нередко перерастали в дуэли. Такие тексты должны быть максимально злыми и обидными (помните? – резкий выпад с воображением). А дальше все зависит от чувства юмора и хладнокровия оппонентов…
Знакомство Пушкина осенью 1819 года на «чердаке» у Шаховского с Федором Толстым-Американцем плавно переросло в обмен злыми эпиграммами.
К счастью, дуэли в этом случае удалось избежать.
Той же осенью Пушкин пишет эпиграмму на Кюхельбекера со знаменитой фразой «и кюхельбекерно, и тошно». Есть определенная вероятность, что за этим последовал вызов Вильгельмом Кюхельбекером Пушкина на дуэль, где Александр отличился еще и шуткой. Он обратился к Дельвигу, который почему-то был секундантом Кюхельбекера:
– Дельвиг, встань на мое место, здесь безопаснее!
Кюхельбекер взбесился, рука дрогнула, он сделал пол-оборота и попал в фуражку Дельвигу. Пушкин со смехом отбросил свой пистолет.
