(Вы здесь?)- и Пушкин был перед нею. Они перешли в спальню. Дверь была заперта; густые, роскошные гардины задернуты. Они играли, веселились. Перед камином была разослана пышная полость из медвежьего меха. Они разделись донага, вылили на себя все духи, какие были в комнате, ложились на мех… Быстро проходило время в наслаждениях. Наконец Пушкин как-то случайно подошел к окну, отдернул занавес и с ужасом видит, что уже совсем рассвело, уже белый дань. Как быть. Он наскоро, кое-как оделся; поспешая выбраться. Смущенная хозяйка ведет его к стеклянным дверям выхода, но люди уже встали. У самых дверей они встречают дворецкого, итальянца. Эта встреча до того поразила хозяйку, что ей сделалось дурно; она готова была лишиться чувств, но Пушкин, сжав ей крепко руку, умолял отложить обморок до другого времени, а теперь выпустить его…
Хозяйка позвала служанку, старую, чопорную француженку, уже давно одетую и ловкую в подобных случаях…Она свела Пушкина вниз, прямо в комнаты мужа. Тот еще спал. Шум шагов разбудил его. Его кровать была за ширмами; он спросил: "Кто здесь?" – "Это я, – ответила ловкая наперсница и провела Пушкина в сени. Оттуда он свободно вышел…
На другой день Пушкин предложил итальянцу-дворецкому 1000 рублей золотом, чтобы он молчал… Таким образом, все дело осталось тайною. Но блистательная дама в продолжении четырех месяцев не могла без дурноты вспомнить это происшествие».
Как считает Н.А. Раевский , это событие произошло в ноябре 1832 года. Думается, однако, что роман с Пушкиным был для графини Фикельмон коротким эпизодом в их жизни. Какое-то время поэт даже не посещает ее салон. Трудно предположить, чтобы интимные свидания повторялись. «Короткая предельная близость с Пушкиным, – пишет Н.А. Раевский в книге «Портреты заговорили», – скорее оттолкнула от него графиню». В дальнейшем они встречались в свете лишь как знакомые. И уже в том же ноябре, та же Долли Фикельмон отмечает в своем «Дневнике». «Графиня Пушкина очень хороша в этом году, она сияет новым блеском благодаря поклонению, которое ей воздает Пушкин-поэт».
Речь шла о графине Марии Александровне Мусиной-Пушкиной, урожденной княжне Урусовой. Пушкин был влюблен в нее еще в 1827 году, изобразив ее в чудесном стихотворении: "Кто знает край, где небо блещет…"
Интересно то, что Пушкин впервые в этом стихотворении сравнивает красоту Марии Александровны с Мадонной Рафаэля. Затем этот образ перешел в его знаменитый сонет "Мадона", посвященный будущей жене, и в котором поэт называет Натали "чистейшей прелести чистейший образец". Восхищаясь этим сонетом и восторженным отношением Пушкина к своей прелестной невесте, не будем, однако, забывать, что образ мадонны стал у поэта своего рода литературным штампом, переходящим из одного произведения в другое.
Видимо, Наталья Николаевна постоянно одолевала поэта ревностью. В 1834 году, живя один в Петербурге, он оправдывается в письме: «Графиня Фикельмон звала меня на вечер. Явлюсь в свет впервые после твоего отъезда. За Соллогуб я не ухаживаю, вот те Христос, за Смирновой тоже». Где бы ни был муж, Натали подозревала его в увлечениях, изменах, ухаживаниях. Она постоянно выражала свою ревность и к прошлым любовным приключениям мужа и к настоящим.
Изменения в характере поэта проницательно отметила дочь Натальи Николаевны от брака с П.П. Ланским, Александра Арапова: «Года протекали. Время ли отозвалось пресыщением порывов сильной страсти, или частые беременности вызвали некоторое охлаждение в чувствах Ал. Сергеевича – но чутким сердцем жена следила, как с каждым днем ее значение стушевывается в кипучей жизни. Его тянуло в водоворот сильных ощущений… Пушкин только с зарей возвращался домой, проводя ночи то за картами, то в веселых кутежах в обществе женщин известной категории. Сам ревнивый до безумия, он даже мысленно не останавливался на сердечной тоске, испытываемой ожидавшей его женою, и часто, смеясь посвящал ее в свои любовные похождения».
Сексуальность поэта постоянно толкала его на поиски все новых и новых объектов. Не в характере Пушкина было довольствоваться однообразными супружескими обязанностями. И все же возвращаясь домой со своих пирушек поэт направлялся в спальню жены. Вот что рассказывает А. Арапова о взаимоотношениях матери и Пушкина:
