Оказалось, что бюджетом семьи занимается Эмма. Благодаря острому уму и так называемой хорошей интуиции, она знала, куда и когда вкладывать деньги. Эмма и мне предложила заниматься моим счетом, я согласилась. Тем более что это отдушина для Эммы, ей нравилось испытывать азарт от игры на бирже, нравилось инвестировать в убыточные компании и доказывать самой себе, что она может вывести из кризиса кого угодно. Эмма была великолепным стратегом с многогранной способностью.
Наконец из-за деревьев показался дом и вскоре я уже запрыгнула на балкон. Как бы я ни хотела не замечать изменения в комнате, они были слишком явными. Вместо прежних чисто белых стен – светло-серые. Небольшая деревянная кровать сменилась огромной, с высоким мягким изголовьем, обитым темно-синей тканью. На постели красовалось пушистое покрывало и множество маленьких подушек: от чисто-серебристых до сине-золотых. В углу Фиби поставила вазу из темного стекла, а в ней – сухие высокие пампасы. Они мне не нравились, но спорить было бесполезно. Я боялась, что если начну возражать, то Фиби назло притащит какой-нибудь фикус и поставит трюмо с аксессуарами, которые я должна буду носить.
Фиби так разошлась, что даже повесила новые шторы темно-синего цвета. Против них я ничего не имела – цвет напоминал морскую пучину. А вот прикроватные тумбы мы оставили прежние. Я еще подумывала положить ковер, как в гостиной, но испугалась, что он первым же падет в случае нового припадка. Над кроватью висела огромная картина – абстракция, напоминающая мне бушующий океан: его белые гребни, темную синеву устрашающей стихии, а во вкраплениях золота я видела
Хоть комната теперь выглядела более чем шикарно, меня все равно что-то смущало, будто не хватало уюта, но отчего такое чувство? Странно, но в маленькой обшарпанной комнатке мисс Браун мне было гораздо уютнее, чем в дорогом доме Гербертов.
Сжав ладони от неприятных воспоминаний о причине, почему все здесь пришлось поменять, я направилась к прикроватной тумбе. Ящик еле слышно скрипнул – и уже через секунду я прижимала к груди герметичный пакет с маленькой фотографией внутри. Смотреть или нет? Смотреть или нет? Я знала, что если взгляну на нее, то может стать только хуже, но в то же время мне так хотелось.
В сомнениях я выбивала пальцами по гладкому пакету – он податливо шуршал. И все же, желание пересилило страх. Медленно отодвинув пакет от сердца, я повернула фотографию к себе. Немного неспокойный океан, волны, облизывающие торчащие из воды черные скалы, но вода – не голубая, не синяя и не черная, она будто горела от заката, отражая розово-оранжевое небо. Та часть, где находилось солнце, была засвечена, но отчетливо виднелись густые клубы облаков. Горло болезненно сжалось, мысли закружились, как в карусели. Как же сильно я ненавижу себя за то, что сейчас чувствую. Я перевернула фотографию. На ее тыльной стороне мелкими аккуратными буквами была надпись:
Сердце неплохо держалось, оно сжималось, но все еще давало мне силы сделать вдох. И я решила воспользоваться этой возможностью. Открыла краешек пакета и сделала глубокий вдох. Фотография была пропитана
Я все еще таращилась на тумбу, когда в дверь постучали.
– Открыто, – прошептала я. Пришлось закрыть глаза и перевести дух, чтобы повторить громче: – Открыто!
Но вампиру достаточно было и шепота. В комнату вошла Фиби. Она успела переодеться и даже вымыть голову, так что теперь ее платиновые волосы выглядели, как всегда: прямое каре, разделенное на ровный пробор.
– Как ты? – вкрадчиво поинтересовалась Фиби.
– Хорошо. Как видишь, я все еще бодрствующий вампир.
– Лекса, – начала Фиби, опускаясь передо мной на кровать. – Давно у тебя галлюцинации?
Пока я не услышала этого из чужих уст, я не понимала, насколько все плохо. Я окончательно сошла с ума и теперь не только впадаю в кому, но и вижу галлюцинации.
– Пару недель.
– Пару?
– Ну… может, чуть больше, – честно призналась я.
Фиби вздохнула, а я так и сидела, задержав дыхание, чтобы не упустить воспоминания о манящем запахе
– Когда это началось? То есть… что послужило началом?
– Не знаю Фиби, – наконец выдохнула я, вставая с пола.
Я отвернулась к балкону. Если задуматься, то теперь уже тяжело сказать, что стало достаточно сильным потрясением для возникновения миражей. Наверное, правильнее было бы сказать, что все сразу.
– Лекса, это уже не смешно. Ты это понимаешь?
– А кто смеется?
– Пора уже это прекращать. Я понимаю, что ты его избегаешь, пытаясь защитить, но ты не можешь закрывать глаза на то, что и тебе, и ему только хуже от этого.
– Ему не хуже, не говори так.
