Мягко говоря – не слишком приятная тема. Как там у Персуордена: «невкусный поцелуй знакомого лица»? Но как проста, как естественна эта сцена! На портрете она в черных перчатках – если их застегнуть, у запястья остается маленький просвет, в форме сердца. И тот поцелуй, невинный и нелепый поцелуй, был исполнен восхищения и жалости к ней – она рассказывала о том, как потеряла ребенка, о девочке, которую украли, когда та играла на берегу реки. «Ее запястья, ее тоненькие запястья. Если бы ты только видел, как хороша она была и как убита горем, этакая белочка». Сквозь горечь тона, сквозь печаль в глазах, опущенные книзу уголки рта; и запятые на щеках. А руку она держала перед собой, соединив большой и указательный пальцы, чтобы показать, какие худенькие были у Жюстин запястья. Клеа взяла ее за руку и поцеловала сердечко кожи под черной перчаткой. Поцелуй предназначался девочке или матери. Из этого порыва, из сочувствия, она в невинности своей дала волю вырасти алчному зверю стерильной любви. Но я забегаю вперед. Да и как я вообще могу брать на себя смелость показывать сцены, которые с огромным трудом укладываются в моей собственной голове – две эти женщины, светло-медовая и бронзовая – в постепенно темнеющей студии на Сент-Саба, среди холстов и баночек с красками, на фоне сочувственно взирающей на них со стен галереи портретов: Бальтазар, Да Капо и даже Нессим, собственной персоной, лучший друг Клеа. Как трудно передать их в чистом цвете, не размыв очертаний.
Жюстин в те времена… Появившись из ниоткуда, она уже успела выкинуть номер, весьма неглупый с точки зрения александрийских провинциалов: вышла замуж за Арноти, за иностранца. Но тут же снова впала в немилость света, дав мужу развод, то есть позволив бросить себя. О судьбе ребенка знали лишь немногие, да и кому до этого было дело? Она не была «вхожа в свет», как здесь говорят. Нужда заставила ее позировать за несколько пиастров в час начинающим живописцам в Ателье. Клеа, знавшая о ней разве что понаслышке, просто шла как-то раз через галерею, где позировала Жюстин, остановилась, пораженная смуглой александрийской красотой ее лица, и наняла ее, чтобы писать портрет. Так и родились те длинные монологи, что заполняли сосредоточенные паузы Клеа: она любила, чтобы те, кого она пишет, разговаривали – о чем угодно, при одном-единственном условии: полная неподвижность. Подводные течения пробивались на поверхность, взгляд оживал, помимо воли говорящего по-своему интерпретируя речь, – и рождалась живая красота плоти, в противном случае мертвой.
Благородство Клеа, ее невинность, невинность духа, словно нарочно были созданы, чтобы наконец сделать зримой ту пустоту, в которой Жюстин лелеяла свои печали – слепки с мятущейся души – не в ладах с самой собой: ибо все наши несчастья мы создаем себе сами, и стоит лишь вглядеться хорошенько, чтобы обнаружить на них отпечатки наших пальцев. Сам этот жест был всего лишь навсего неуклюжей попыткой причаститься к тайне истинного опыта, истинного страдания – так нищий хватает святого за край одежды, надеясь сподобиться хоть малой толики чужой благодати. Он не должен был иметь продолжения, тот поцелуй, он не должен был плодить себе подобных – мотылек и зеркало. Жест, чересчур роскошный для обдуманного жеста. Что ж, он и оказался – чересчур. И тело Клеа, юное тело, пытавшееся разорвать оболочку невинности: так борется за жизнь ребенок или статуя под пальцами творца – или под акушерскими щипцами. Ее ошибка была ошибкой слишком юных лет (ошибка Жюстин – без возраста); ее невинность была беззащитна – как память. Она искала, она восхищалась той спокойной стойкостью, что свойственна была Жюстин страдающей, и оказалась вдруг лицом к лицу с горькой ложью незваной любви.
