Александрийский квартет полностью

С их матерью по временам случались приступы душевного расстройства, и длиться они могли по нескольку недель, но в конце концов ясность рассудка неизменно к ней возвращалась. Тихое это помешательство, периодический отказ воспринимать реальность мира уже никого не удивлял, к тому же она теперь и сама чувствовала приближение приступа и загодя принимала меры. Она удалялась в маленький домик в дальнем конце розового сада и целыми днями читала там или писала – длинные письма, которые с нежностью читал потом Маунтолив в Японии, Финляндии или Перу. Она ждала, пока не кончится власть африта, злого духа, и никого к себе не допускала – кроме ручной кобры. Обычай этот устоялся уже давно, с тех пор как много лет назад умер их отец и заболела она сама, и сыновья старались по возможности не замечать ее исчезновений из обыденной жизни дома. «Лейла здорова, – снова сказал Наруз тем же тревожащим тоном. – Она так рада, что Маунтолив вернулся. И выглядеть стала лет на десять моложе».

«Понятно».

Братья сели в седла и неторопливо поехали вдоль по петляющей из стороны в сторону дороге – с насыпи на насыпь, с дамбы на дамбу, вдоль берега озера и узких филенок возделанной земли. Нессиму всегда нравился этот участок пути, ибо напоминал ему о детстве – о настоящем детстве, куда более прекрасном и разнообразном, чем несколько лет, проведенные в Абукире, – после смерти отца Лейла купила там дом. «Все твои машины будут здесь через месяц», – крикнул он (и Наруз усмехнулся, радостно), но голова его занята была совсем другим, он расслабился и дал волю прихотливо извилистым мягким земляным насыпям вдоль реки, с проложенными поверху дорогами, увести его спокойно и твердо мимо разбитых на квадраты полей туда, где хранились незабытые сокровища здешнего детства. Ибо здесь был Египет – настоящий, коптский Египет, – тогда как оставшийся позади белый город (фотография под пыльным стеклом) был полон суетных и чужеродных образов нездешних земель – опознавательных знаков Греции, Сирии, Туниса.

День был хорош, и парусные плоскодонки шли по каналам меж плантаций фасоли к речным протокам – длинные искривленные хребты мачт, косые паруса натянуты, как луки. Где-то пел лодочник, отбивая пальцами такт на маленьком барабане, и голос его мешался с тихими вздохами саккья [129] и с отдаленным стуком молотков – в деревне колесники и плотники мастерили цельнодеревянные колеса для повозок и плугов, местные, с неглубоким забором плуги, которыми пахали аллювиальные почвы вдоль реки.

Пронзительно-яркие зимородки молниями били в реку на мелководье, их крылья на лету бормотали невнятной скороговоркой, и маленькие бурые совы, позабыв ночные обычаи своего племени, летали между берегов – или безмолвными парочками восседали на деревьях.

Поля по обеим сторонам от маленькой кавалькады разбегались все шире, зеленые и душистые, обильные берсимом и фасолью, а дорога так все и шла вдоль реки, и отражения их двигались с ними вместе. Там и здесь были разбросаны крохотные деревушки, золотые от разложенных для просушки на плоских крышах саманных домов початков кукурузы. Навстречу попадались то бредущая к переправе вереница верблюдов, то стадо огромных черных гамууз – египетских буйволов, окунающих влажные носы в густую илистую жижу болотистой заводи, сгоняющих мух с шершавых, как папье-маше, боков ударами кожистых хвостов. Гигантские плавно изогнутые рога – словно с забытых фресок.

Странно, до чего нетороплива здесь жизнь, с удовольствием подумал он, все ближе подъезжая к владениям Хознани, – женщины сбивали масло в козьих шкурах, подвешенных к бамбуковым треногам, или гуськом, с кувшинами на головах, шли за водой. Поющие мужчины в голубых хлопчатобумажных халатах у водяных колес, матроны, закутанные, согласно обычаю, с головы до колен в легкие одеяния тускло-черного цвета, и непременно голубые бусы: от сглаза. И – первобытная вежливость встречных путников, давно забытые приветствия; Наруз отвечал на них тем же глубоким протяжным тоном, который словно бы принадлежал одновременно и этому языку, и этому месту. «Нахарак Саид!» – кричал он радостно. Или же: «Саид Эмбарак!» И прохожие-проезжие улыбались в ответ. «Да будут дни твои благословенны», – подумал Нессим затверженным переводом, кивая и раскланиваясь, захваченный очарованием старомодных этих приветствий, каких в городе не услышишь за пределами арабского квартала: «И пусть день твой сегодняшний будет благословен, как вчерашний».