Александрийский квартет полностью

Наруз гикнул, и лошади, вдруг проснувшись, исполнившись чувством свободы и бескрайнего пространства вокруг, сорвались в причудливый, рывками, галоп по песчаным дюнам, плеснули по ветру гривы и бахрома на сбруе, заскрипели седла. Так они неслись минуту за минутой, и Нессим смеялся от возбуждения и радости. Как давно это было в последний раз – галоп, пустыня.

Вскоре они придержали коней и без особой спешки тронулись дальше к востоку – длинною плавной дугой через поросшую чахлым кустарником пустошь, где средь бесплодных песчаных дюн цвели цветы и на этих невзрачных, но жизнестойких образчиках пустынной флоры бражничали бабочки. Копыта цокали по усыпанному галькой дну каменистых долин, огромные иглы из желтого песчаника и острые гребни утесов из глинистого сланца складывались постепенно в давно знакомый пейзаж. Нессим захлебывался воспоминаниями о далеких, в ранней юности, ночах, проведенных под седым от звезд небом, под грохочущим на ветру промерзшим шатром (заиндевевшие веревки сверкают, как бриллианты), и глядит сверху Вега – прямо на тебя, – и пустыня раскинулась, тихая, словно пустая комната. Как так выходит, что самые сильные переживания забываются – и так надолго? Пустыня лежала вокруг, словно гигантская клавиатура: фортепиано всегда было под рукой, но крышка не открывалась годами, по забывчивости, а может, просто не доходили руки. Картины одна другой великолепней вставали перед его внутренним взором, застили свет солнца, и он следовал за Нарузом слепо, уже и не глядя вокруг. А потом он вдруг увидел себя и брата со стороны, издалека, в окружении огромного пустого мира – два крошечных пятнышка, как два голубя высоко в безоблачном небе.

Они остановились и передохнули еще немного в тени гигантской одинокой скалы – пурпурный оазис тьмы, – задохнувшиеся, счастливые. «Если поднимем пустынного волка, – сказал Наруз, – я загоню его курбашем», – он взял в руки кнут и ласково протянул его сквозь полусжатую ладонь.

Когда они снова тронулись в путь, Наруз принялся неторопливо петлять из стороны в сторону в поисках древней караванной тропы – мазраба, – которая вывела бы их на Квазир-эль-Аташ (Пристанища Тех, Кого Мучит Жажда), где люди шейха должны были ждать их до полудня. Когда-то Нессим тоже знал эти дороги как свои пять пальцев – тропы контрабандистов, по которым из века в век курсировали между Алжиром и Меккой караваны, – «щедрые пути», единственный способ переправить через пустынное безлюдье груз пряностей или переливчатые шутки шелка, перекачать целое состояние с одного конца Африки на другой, а для благочестивых – добраться до Святого Города. Внезапно он ощутил ревность к брату, по-прежнему оставшемуся с пустыней на «ты». Когда-то и он умел так. И тут же поймал себя на том, что старательно копирует каждое его движение.

Вскоре Наруз крикнул хрипло, указал куда-то вперед, и несколько минут спустя они выехали на мазраб – большую караванную тропу; извилистые, но строго параллельные тропки, местами въевшиеся глубоко в камень, тянулись от горизонта до горизонта. Младший брат и здесь поехал первым. Его синяя блуза под мышками стала фиолетовой. «Скоро уже», – крикнул он, и из-за дрожащего перламутровым маревом края неба постепенно выплыла высокая скала из красноватого базальта, из которой песок и ветер высекли за долгие тысячелетия некое подобие (так видишь иногда лицо в тихо дышащих пламенем углях) сфинкса, мучимого жаждой; под самой скалой, в густой тени, поджидали их, коротая разговорами время, проводники к шатрам шейха – четыре высоких худых человека, словно свернутые из плотной коричневой бумаги: иссохшие хриплые голоса похрустывали сухо и почти бессмысленно для стороннего уха, и смех – словно спущенная со сворки ярость. Они подъехали – их встретили туго обтянутые кожей костлявые руки, колючий клекот едва понятного арабского – Наруз тут же перешел на диалект.