Что, читатель, удивились? Не вы первый, не вы, даст бог, последний. После роскошной лирики «Жюстин» и «Бальтазара», после открытой вроде бы – напоказ – динамики воспоминаний и чувств незадачливого литератора и любовника Л. Г. Дарли, повествователя по совместительству: вдруг отстраненная, от третьего лица манера, вдруг всеведущий автор, открыто подхихикивающий из-за спин героев главных и не главных; сам Л. Г. Дарли со сладострастным своим расковыриванием старых болячек становится статистом на дальнем, более чем дальнем плане, а роман приобретает сходство то ли с фарсом в духе раннего Ивлина Во, то ли с политическим детективом, если взялся бы вдруг, скажем, Дэшиел Хеммет за детективы именно политические. Жаль, скажете вы? Жаль, конечно, очень жаль. И будь я не переводчик, а читательница, мне более всего было бы жаль столь симпатичных персонажей, униженных автором и оскорбленных. Нессима – в особенности, но даже хоть бы и «преданного как собака» Нессимова секретаря Селима. Придут, невольные, на память приведенные Н. Трауберг слова одной из ранних читательниц Честертонова «Человека, который был Четвергом»: «Ну, это понравится, как же – все оказались стукачами». Но, с другой стороны, ведь текст-то взял? Особенно отдельными частями – пронял? И к смутной горечи за героев почти уже прозосериала не примешалось разве злорадное – давно пора? В отношении, ну, скажем, взыскующей абсолюта всеобщей подружки Жюстин? То-то…
У соотечественников (и со-язычников) Даррелла единой точки зрения на сей внезапный поворот – не сюжета, но техники повествования – тоже нет. Так, Фредерик Карл считает «Маунтолив» самым слабым из романов тетралогии, основываясь на том, что Даррелл отходит от удачно найденной повествовательной техники ради возврата к «ортодоксальному» роману, вследствие чего текст теряет яркость и самостоятельность[466]. Есть мнения, однако, и прямо противоположные. Кое-кто видит в «Маунтоливе» вообще чуть ли не единственное оправдание факту написания «Квартета». Да и у самого автора для подобной измены столь счастливо найденной манере были свои веские основания, недаром же Даррелл называл этот роман «точкой опоры и рациональным фундаментом всей вещи»[467]. Полностью понять, зачем Лоренсу Дарреллу понадобился «Маунтолив», можно лишь по прочтении всего «Квартета», а потому – пишу, что хочу и как хочу, всяко лыко в строку. Читательниц всех пяти полов прошу не беспокоиться и особо скучные места пропускать не глядя.
Основным предметом полемики с лиро-эпическим мировосприятием традиционного романа в «Маунтоливе» является любовь. Форма романа, генетически прочно связанная с XIX веком, предполагает и те два типа любви, за пределы которых не могут выйти его персонажи, – любовь романтическую и натуралистический секс. Целый ряд весьма серьезных западных исследователей творчества Даррелла (Фрэзер, Фридмен) открыто противопоставляют у Даррелла любовь – сексу, и вряд ли ход сей правомерен, ибо противоречие это – мнимое. По Дарреллу – это две стороны одной медали, и они не исключают, а подразумевают друг друга, подводя прочную базу под романтический конфликт между идеалом и действительностью, поскольку оба эти варианта ориентированы на обладание. Слова Ницше о «дурной любви к самим себе» адресованы всему XIX веку. Романтическая любовь склонна видеть в своем предмете не живое существо, реальное, наделенное собственными страстями и нуждами, но воплощение некого субъективного идеала. Таким образом, предмет любви заранее прочно встроен в личность любящего, является фундаментальной ее частью, и любое проявление самостоятельной активности с его стороны грозит весьма серьезными последствиями для «постигающего субъекта». Натуралистическое же виденье мира и в данном случае, как обычно, представляет собой «романтизм наизнанку», ибо натуралистический секс озабочен как раз обладанием предметным, телесным, представление же об идеале низводится в сугубо прикладную область соответствия предмета страсти социально обусловленным нормам женской/мужской привлекательности. Причем оба эти представления о любви весьма уютно чувствуют себя и в XX, и в XXI веках, усиленно пропагандируемые массовой культурой, также ориентированной на обладание.
