Фургон остановился. Из его радиорупоров зазвучал женский голос — вкрадчивый голос, вроде тех, что мы с вами слышим теперь в международных аэропортах. У этой сирены был небольшой немецкий акцент, но, в общем, она произносила русские слова вполне сносно.
«Обращение командования германской армии к укрывшимся в подземных каменоломнях советским командирам, красноармейцам и гражданским лицам, — читала она, и голос ее разносился над мертвой аджимушкайской землей и слышался в катакомбах. — Германское командование обращается к вам с благородным гуманистическим предложением: вы должны выйти из подземелья и сдаться. В ответ на это германское командование гарантирует вам жизнь и свободу…»
Вкрадчивый голос доносился до красноармейцев, стоявших на страже с автоматами у полу заваленных обломками скал входов в каменоломни… Голос доносился до умирающих стариков и до детей-скелетиков, плачущих у пустых материнских грудей, до бойцов, чистящих оружие, готовивших его к бою, до госпиталя, забитого ранеными. Здесь голос немецкой сирены смешивался со стонами и тихими просьбами: …пить …пить …пить…
«…ваше положение известно немецкому командованию. Мы знаем, что вы погибаете от жажды и голода, что каждый день вас становится меньше. Мы перекрыли единственный источник воды — колодец у главного входа в каменоломню. Он стал для вас недоступным — установлено круглосуточное наблюдение за ним, и ни одному солдату больше не удастся достать для вас хотя бы каплю воды…»
И в пещере-отсеке, где расположен штаб подземного гарнизона, слышен был этот голос. Командир отправлял в путь разведчиков и совсем не по уставу обнимал каждого перед уходом.
«…германскому командованию известно о вас буквально все: из остатков каких воинских частей состоит ваш подземный гарнизон, знаем, что вами командуют полковник Ягунов и старший батальонный комиссар Парахин. Мы обращаемся к их благоразумию — не губите бессмысленно людей, прекратите сопротивление, прекратите вылазки и атаки, которые ни к чему, кроме потерь, привести не могут. Не посылайте на связь с Красной Армией своих разведчиков: мы их перехватываем и будем перехватывать всех до одного, и никто вам на помощь все равно не придет… Немецкое командование дает вам два часа для выхода и сдачи оружия. Через два часа будет возобновлен обстрел и взрывы на поверхности, а затем мы пустим газы, и вы умрете все без исключения. Командование делает вам это последнее предупреждение».
Невдалеке от входа в каменоломню, заваленного обломками скал, стоял колодец. Все пространство вокруг него было изрыто минами. Там лежали десятки убитых воинов, которые пытались подобраться к воде, добыть воду. Там валялись превращенные автоматными очередями в решето ведра и канистры, в которых несли воду эти солдаты. Там лежал упавший на спину белокурый богатырь — юный красноармеец с открытыми глазами, наполненными, как слезами, дождевой водой.
Почему же не пытались люди вырваться из подземелий, не пытались хотя бы пробиться в леса к старокрымским партизанам или к проливу, а там вплавь?.. Какая-то часть, может быть, и прорвалась бы, ну, а другие… другие хоть погибли бы в бою, а не задохнулись в этой каменной могиле… Споры про то были, и большие споры, но Павел Михайлович — полковник Ягунов — сказал только одно слово: «Раненые», — и спорщики замолчали. Тяжелораненых были сотни, а пожалуй, что и более тысячи. Как можно бросить их? «Да мы не имели бы права жить после этого», — сказал комиссар Парахин. И как ни ужасно было положение, но все же крохотная надежда оставалась — доберется кто-нибудь из разведчиков до наших, узнают, выручат…
Подземный госпиталь тускло освещался лучинами и каганцами. Язычки пламени вздрагивали всякий раз, как сюда доносились отзвуки взрывов.
Раненые лежали в тесноте на сохранившихся койках, на каменных уступах и в проходах. Медикам приходилось переступать через лежащих. Слышались стоны и мольба: «Пить… пить…» Как фантастическая нелепость звучал здесь вперемешку со взрывами дребезжащий голос:
Вращалась на патефоне полустертая, хрипящая пластинка. Рядом, на каменных «нарах», лежал хозяин инструмента с забинтованной, казавшейся гигантскою головой и слушал — в сотый, вероятно, раз — свою единственную пластинку.
В это танго вплетались взрывы, стрельба, стоны раненых и безнадежные голоса:
— …пить… пить…
Отсек в глубине пещеры освещался шипящим и трещащим куском провода.
Раненые — кто мог еще передвигаться — собрались здесь вокруг умирающего комиссара.
Его глаза горячечно блестели на стянутом, обросшем бородой лице. Комиссар то бредил, то приходил в себя.
Солдатик с самодельным костылем держал руку умирающего и уговаривал его…
— Не надо, товарищ комиссар, не надо говорить, доктор сказал — слыхали — нельзя вам говорить, опять кровь хлынет…
Но комиссар не слышал его и пытался подняться на локте:
— …шахматы сбросить только… и сначала, сначала играй…