У соседней койки черная от копоти девчонка в истрепанной гимнастерке — санинструктор Ковалева — перевязывала окровавленную, разбитую ногу лейтенанта, который метался в бреду. Маша прислушивалась к голосу комиссара.
— …нет, не получается… — бормотал он, — не переиграешь… нет, нет, нет…
И затих.
Солдат положил его руку на грудь.
В отсек вошел хирург — сам едва живой, он остановился у койки комиссара, постоял вместе со всеми молча над умершим. Потом отошел к раненому лейтенанту.
— Так же все, без сознания, — сказала Ковалева.
Раненый лейтенант стонал и метался в беспамятстве. Хирург наклонился над его ногой.
— Лейтенант, — сказал он, рассматривая рану, — лейтенант Иванов, ты слышишь меня? Ампутировать придется ногу… Ты слышишь, Сергей?
— Слышу, — неожиданно внятно ответил лейтенант.
— И сам знаешь — наркоза нет. Вытерпишь? Надо жить. Недаром же тебя Маша из-под огня тащила…
— А что, Яша, никак нельзя?..
— Нет, друг, нельзя. И ждать нельзя. Дело твое плохо. Очень плохо.
— Ну что ж, валяй…
— Черт, — сказал хирург. — Попробую все-таки почистить.
Вертелось «Утомленное солнце».
Шла операция.
Лейтенант лежал на операционном столе, и санинструктор Ковалева держала его. А он впился руками в ее плечи, скрипел зубами и смотрел в искаженное болью и сочувствием Машино лицо.
Случается, что взгляд человека встретится с другим взглядом в такое решающее жизнь мгновение и так соединят глаза — их мука и сочувствие, — так спаяют, что превратят вдруг чужих вчера людей в самые на свете близкие существа.
Сквозь адову, непереносимую боль лейтенант хрипел:
— Ну, чего ты… чего ты… — Потом он потерял сознание от боли.
И тогда Маша, все продолжая держать его, заплакала. Слезы оставляли на ее закопченном лице две светлые дорожки.
Закончив операцию, хирург опустился на каменный выступ, вытер лицо и сказал:
— Посмотрим… черт, посмотрим…
Сергей лежал снова на своей койке.
Он открыл глаза, приходя в себя, осматривался, не сознавал еще, где он. Взгляд блуждал по подземелью, по рядам коек, по лежащим на земле раненым.
Вот операционный стол, склонившийся уже над кем-то другим хирург…
И дальше, дальше скользил взгляд Сергея, пока не встретился с Машиными глазами — она стояла у его изголовья.
— Яков Осипович только почистил ногу, — сказала Маша.
— Еще, значит, потанцуем с тобой… А ты чего ревела?
— Я?.. И не думала.
Сергей усмехнулся: промытые слезами дорожки на Машином лице выдавали ее.
— Дай лапу.
Маша протянула руку. Сергей взял ее, закрыл глаза.
— Очень больно? — спросила Маша.
Сергей кивнул, не открывая глаз.
— Пусти, я сейчас… — Маша мягко освободила руку, отошла и вернулась с пузырьком.
— Выпей, — сказала.
— Что это? — взял пузырек, понюхал Сергей. — Спирт? Откуда?
Он вдруг сморщился, скрючился от приступа боли.
И боль его тотчас отразилась в огромных на худеньком Машином личике глазах.
— Пей, пей, скорее…
Сергей выпил и снова, закрыв глаза, протянул открытую ладонь. Маша вложила в нее руку, села рядом.
В подземном аду, на краю смерти родилась эта любовь, как если бы тут, в катакомбах, без воздуха и света вдруг вырос и распустился цветок… Они стали для других лучиком надежды — Маша и Сергей. Она выхаживала его, дни и ночи не отходила от него и выходила — Сергей стал поправляться… Да только положение в подземелье становилось все хуже и хуже. Немцы начали производить на поверхности взрывы, в катакомбах обрушивалась кровля, и под завалами гибли люди. Продовольствие кончилось, наступил голод.
Когда-то вначале забивали спущенных в катакомбы лошадей и питались кониной. Теперь стали откапывать зарытые шкуры, копыта и варили их.
И все же подземный гарнизон держался. Несмотря на все лишения, продолжались боевые вылазки, разведчики уходили на связь с Красной Армией, солдаты чистили оружие, охраняли входы, проводились политзанятия.
Отряды «слухачей» улавливали на слух места, где немцы готовили взрывы на поверхности и удаляли оттуда людей. Однако потери становились все больше и больше, особенно когда не стало воды. Это было самым страшным. Вылазки к колодцу стали невозможны. Фашисты держали подступы к нему день и ночь на прицеле пулемета.
Командование организовало отряды «сосунов» — они высасывали капли жидкости из каменных стен там, где они были хоть немного влажными. За сутки удавалось таким образом набрать полфляги или флягу — для раненых. Но пришлось прекратить и это: вместе с каплями влаги в горло, в легкие попадали мелкие частицы камня. «Сосуны» заболевали туберкулезом и умирали. Да и что значила какая-нибудь фляга воды для тысячи людей…
Лежа на койке, Сергей следил взглядом за Машей. Она обходила раненых, пробираясь между лежащими на земле. Здесь были не только взрослые, но и дети.
— Тетечка, водички… Дай глоточек… — просил мальчуган с забинтованной головой, лежавший в углу на земле.
— Пить… пить… — неслось с разных сторон. Иные раненые, обессилев, молчали.
В глубине пещеры возник шум борьбы, слышались выкрики:
— Нет! Нет! Нет! Не дам! Не смеете!
— Держи его!
— Попался!
— Пустите! Не дам! Нет, не отдам!.. Не смеете, не имеете права!