— Да, что верно, то верно. Митька вечно учителей доводил… Я с этим паразитом на одной парте сидела, и он все у меня сдувал. А помнишь, с Тонькой?..
Оба рассмеялись.
— А Марат…
— Погиб Марат, — сказала Маша, и они замолчали. Потом Маша спросила:
— Ну, а что делать собираешься?
— В медицинский мечу.
— Быть не может?! И я туда. Во второй или в первый?
— Я бумаги во второй подал.
— Вот здорово, и я туда!
— Опять вместе. Если не завалимся, конечно. Тебя примут точно — фронтовичка… А вы, Сережа?
— «Завыкал», — сказала Маша, — не больные и на «ты» перейти.
— Давай на «ты», правда. А ты куда?
Сергей улыбнулся.
— Скорей всего в таксисты подамся. Буду вас возить, «на лапу» брать.
— Он в академию Жуковского поступает, Сережа — летчик, — сказала Маша. — Ну что ж, ребята, заключим тройственный союз…
Заложив руки за спину, Митя сказал:
— Ладно, оставь это. Я хочу, чтобы Сергей знал. Хочу в открытую. Давайте в открытую. Вот что, Сергей. Я люблю Машу. Давно люблю. И мы клялись друг другу быть навсегда вместе. Вот какие дела. Война нас разлучила. Я искал Машу все время. Наверно, сотни запросов писал и не мог найти. И если мы наконец встретились… Сергей, ты должен дать мне возможность поговорить с Машей наедине.
— Моего согласия, кажется, вообще не требуется? — усмехнулась Маша. — Вы будете решать вдвоем?
— Я буду дома, Маша, — сказал Сергей и, не прощаясь с Дмитрием, ушел.
По улице Горького пешеходы двигались сплошной массой, как в театральном фойе во время антракта.
Солнце, теплынь, еще праздничная, победная атмосфера — все располагало к медленному, прогулочному шагу — люди шли не спеша. Великое множество военных от рядового до полковника то и дело козыряли друг другу при встрече. Редко-редко попадалось озабоченное лицо или спешащий человек, который переходил на мостовую, чтобы обогнать медлительных прохожих.
И, может быть, никогда еще в обычный будний день не видела улица такого множества улыбок, такого сияния глаз, таких добрых лиц.
Случалось, что Сергей не замечал приветствия встречного военного и не отвечал на него. Не замечал он и любопытных девичьих взглядов и шепчущихся подружек, смеющихся, глядя ему вслед.
— Товарищ старший лейтенант, — остановил его офицер с красной повязкой на рукаве — начальник патруля. — Почему не приветствуете старшего по званию?.. Что у вас с рукой?
Сергей недоуменно посмотрел на него, затем перевел взгляд на кулак — с него лилась кровь. Он разжал руку — на порезанной ладони лежали осколки раздавленного зеркальца.
— Давайте в аптеку — вон на углу, — сказал офицер, — что же это вы так…
— Нет, Митя, — говорила Шарову Маша. Они сидели на той же скамейке на бульваре, рядом играли ребята, гоняли мяч. — Нет, все это детство… Слишком многое встало между нами тогдашними и теперешними…
— Ты просто все забыла… ты не представляешь себе, как я тебя искал…
— Ничего, Митенька, — Маша гладила его по голове, перебирала волосы, — все образуется. И потом, ты как-то игнорируешь самое главное: я люблю Сергея, и нас с ним война связала. Намертво. Навсегда.
Митя схватил ее руки.
— Пойми, я не могу жить без тебя, не могу…
И тут большой резиновый мяч с силой ударил Митю в лицо. Он вскочил, бросился к ребятам. Они наутек. Маша смеялась. Старалась сдержаться, но смех разбирал ее все больше и больше Она хохотала.
Митя, обиженный, стоял рядом. Наконец Маша взяла себя в руки, сказала серьезно:
— Прости, не сердись… И почему ты все-таки в форме железнодорожника? — Маша прыснула снова.
— Да потому, что военная износилась до дыр. А эта осталась от Вани, старшего брата. Был машинистом, то есть гражданским, а его наповал, во время рейса. Разбомбили состав с эвакуированными…
— …Знаешь, Машенька, — сказал однажды Сергей, — до моей комиссии два дня, а у меня есть давний долг, до войны еще все собирался съездить в свой детдом, повидать нашу нянечку — «Пятихворовна» мы ее звали. Видно, какое-то имя мы так переболтали. Она нас жалела. Веселая такая была, вечно шутит, песенки нам поет. А то поплачет, когда кто обидит… Пятихворовна… добрая душа. Сто раз собирался и ни разу не съездил. Не знаю, жива ли? Ведь вечность прошла…
— Поедем, Сережа. Поедем прямо сейчас…
— Это недалеко от Москвы. Электричкой.
Они шли тропинкой по краю высокого, крутого обрыва, под которым далеко внизу, красиво изгибаясь, текла речка. А по ту сторону речки открывались широкие дали — степи, перелески и снова степь до самого горизонта.
Ни единой живой души кругом.
— Поцелуй меня, Сережа… — сказала Маша.
Сергей обнял ее, поцеловал. И долго, долго, очень долго длился этот поцелуй. У Маши были закрыты глаза. Потом она открыла их, и, постепенно проясняясь, пробуждался от забытья ее взгляд, и, глядя на бескрайние дали за рекой, она сказала Сергею, отстраняясь:
— Тут бы пулеметную точку… обзор какой…
Сергей оглянулся, посмотрел — обзор был действительно потрясающий.
— Не надо, Маша, не надо… постарайся забыть. Пойдем, тут поворот должен быть, а за ним наш детдом…
— Как вы говорите — Пятихворовна?
— Да, да. Пятихворовна. Полная такая, круглолицая. Волосы с сединой… — ответил Сергей заведующей детдомом.