Мы пили вино и разговаривали о всякой ерунде. Мне стало легче. Мне всегда было хорошо с ними. Что-то было в этих людях такое, что давало мне сил. Даже не знаю, как это объяснить, но они были настоящими. Они не старались показаться лучше и ни под кого не подстраивались. Я уже давно поняла, что жизнь – это большой театр. Каждый играет какую-то роль, или несколько ролей. Иногда хорошо, иногда не очень, но все вокруг играют. И Владилен, и Толик играли, играла я, играл Давид и только Лара с Вовчиком были естественными. Они просто жили, не стараясь никому понравиться и вообще, не обращая внимания на чужое мнение.
Мы болтали, смеялись, шутили. Правда Лара несколько раз пыталась завести разговор о том, что же у меня случилось, но я вежливо, но настойчиво, уводила разговор в сторону. В конце концов она отказалась от своей затеи.
Мы просидели до пяти утра. Потом Лара сказала, что очень хочет спать, да и мне не мешало бы отдохнуть, день обещал быть напряженным.
Я провела гостей, приняла душ и легла в постель.
На улице уже светало. Солнце уже поднималось из-за серой линии горизонта и его совсем несмелые лучики осторожно поглаживали крыши домов и верхушки деревьев. А потом эти шаловливые лучики цеплялись за острый шпиль останкинской телебашни, разбивались на тысячи осколков и солнечных брызг. Москва встречала новый день, а я медленно погружалась в сон. Спала ровно и спокойно и уже где-то перед пробуждением, на грани яви и сна, мне приснился странный сон.
Большая, большая комната, в которой очень много народу. Я там тоже вместе с Филей. Я стою в центре, обнимаю сына и очень боюсь. Я знаю, что там, за стенами комнаты – враги, и они хотят нас убить. Я вижу, как заходят люди в серой форме и как забирают кого-то и уводят с собой. В комнате стоит плач и стон. Вдруг я вижу, как сквозь толпу ко мне пробирается человек. Я его знаю, ведь это Толик. Он подходит ко мне и тихо говорит: «Я могу тебя спасти. Бери Филю идите за мной.»
– Но ты же погиб, – говорю я ему.
– Кто тебе сказал? – смеется Толик, – живой я. Тут погибнуть нельзя, а вот исчезнуть можно, – и загадочно улыбается.
В это время сквозь толпу ко мне подходит другой человек. Это Владилен. Он подходит и громко начинает ругаться.
– Тише, – говорю я ему, – ты же привлекаешь к нам внимание, нас могут убить.
Но он не обращает внимания на мои слова. Скоро все в комнате обращают внимание на нас. Я вижу, что Толика нет, он исчез и мне опять становится страшно. Владилен продолжает кричать. Я хочу от него уйти, но он крепко хватает меня за руку. Скоро в комнату заходят люди в серой форме и направляются к нам. Владилен, увидев их, отпускает мою руку и резко идет к выходу. Я тупо смотрю ему в спину и вижу, что под мышкой он держит синюю слюдяную папку. Он уже почти скрылся в толпе и я кричу ему вслед:
– Вернись, Владилен, вернись, пожалуйста…
Он, не сбавляя шаг, оглядывается на ходу, и я вижу, что это не Владилен, а Давид. Он смеется и скрывается в толпе. Люди в серой форме уже рядом со мной и Филей. Я прижимаю Филю к себе и кричу: «Н-е-е-е-т!»
Проснулась я от собственного крика. Несколько минут осознавала, что это всего лишь сон. Фу, ты! Вот это да. Прямо, как наяву. Интересно, чтобы все это значило?
Я посмотрела на часы. Десять утра. Нужно вставать. В двенадцать нужно быть в банке.
Я встала и пошла принимать душ. Теплые, упругие струи воды смыли пот и остатки страшного сна. Я повеселела. Села наводить макияж, когда позвонил телефон. Это был Давид. Он обещал подъехать через полчаса. Я обрадовалась и поняла, что соскучилась.
Весело мурлыча по нос песенку, я закончила «наводить красоту», оделась. Потом на кухне достала из холодильника колбасу сделала себе бутерброд и налила чаю. В это время в дверь позвонили. От неожиданности я дернулась, и немного горячей воды попало мне на руку. Я вскрикнула от боли и вдруг застыла на месте. Я вспомнила!
Несколько минут стояла в окаменении. В дверь продолжали звонить. Я пошла открывать дверь. Это был Давид. Он приехал с большим букетом и тортом.
– Это компенсация за мой вчерашний уход, – пояснил он, целуя меня в щеку, – ты готова? Тебе скоро в банк…
Тут он заметил, что я стою молча, белая, как стенка…
– Эй, Камила, что случилось? – спросил.
Я молчала.
– Ты меня слышишь? – снова спросил Давид.
Я собрала силы и сказала:
– Пальцы кипятком облила, – и протянула ему обожженную руку.
– Бедненькая моя, маленькая, – он стал целовать мне обожженное место, – ну ничего, до свадьбы заживет!
Я повернулась и пошла на кухню. Давид пошел следом за мной.
– Надо смазать чем-то, – говорил он мне в спину.
– Я не поеду в банк сегодня, – сказала я.
– Это еще почему? – Давид стал резок и суров.
– Мне плохо и очень больно, – я опустилась на стул.
– Ничего себе причину нашла, – вдруг разозлился Давид, – У нас дело стоит, а она вредничает.
– Дело? У тебя дело стоит? – вдруг взорвалась я, – Тебе вообще на меня плевать. Тебе все равно, что мне плохо. Неужели твое дело не подождет до завтра? – тут я заплакала.
