Дело в том, что с некоторых пор Евгения Додиковича взялись одолевать ночные кошмары. Точнее говоря, один и тот же кошмар, с неотвратимой неизбежностью повторявшийся из ночи в ночь. Во сне нелёгкая заносила Гринберга в горную расщелину, обрамлённую чёрными базальтовыми скалами (Женя поразился бы её сходству с долиной Холодное, если бы в своё время не отвертелся от похода туда). Расщелина был входом в саамский ад, глубинное царство ужасного Рото-абимо, властителя страны, где злых людей ждут невероятные муки. «Шолом алейхем, генерал», – говорил Гринбергу владыка ада и, подмигивая единственным кроваво-красным глазом, вёл его на экскурсию по своим владениям. Весьма обширным, к слову сказать.
Древние евреи жили в раскалённой пустыне. Оттого в библейском аду всюду огонь и сера, сера и огонь и ещё, наверное, кипящий самородный асфальт. У саамов, жителей холодного Севера, в преисподней свирепствует запредельный мороз. И, уж конечно, народная фантазия, как-то проникшая в сновидения Гринберга, по поводу наказаний никакого удержу не ведала.
В просторных гротах оборотни-талы сдирали с грешников шкуры. Упыри-равки железными зубами грызли им кости. Кто-то медленно тонул в глубине озёр и мёрз в холодных водах, пока сердце не превращалось в хрупкую ледышку. Её потом дробили на куски каменной пешней. Кто-то жалобно стонал, придавленный скалой. Кто-то волочился по торосам, привязанный к керёже129 за самый уязвимый член, – страшные крики, кровавый след на снегу… Однако громче всех вопили трусы и предатели. Голые, посиневшие от стужи, они обнимали ледяные столбы, к которым были привязаны. Их стегали железными хвостами и всячески терзали страшные земляные люди – огромные, косматые, с большими ветвистыми, словно у оленей, рогами…
Обширное было хозяйство у Рото-абимо. И всюду, сколько видел глаз, всё одно и то же – муки, стоны, кровь…
«Ну, генерал, куда желаем, однако? – ласково вопрошал Евгения Додиковича саамский Нечистый. И, не дожидаясь ответа, под громовой, словно горный камнепад, хохот делал знак когтистой лапой. – Алле! Ал!»
Сейчас же к бедному Гринбергу подбегала какая-то нежить. Срывала с него генеральский мундир, потом исподнее… И голого, беззащитного, но почему-то с татуировкой «кишен мирен тохес» на груди, волокла в пещеру. Что происходило в пещере, Женя не видел, только слышал несущиеся оттуда истошные вопли, мало похожие на человеческие…
На этом месте Гринберг обычно вскакивал как подброшенный. И больше уже заснуть не мог. Спасибо тренированной психике хоть за то, что выдёргивала его из сна, когда тот делался уже вовсе невыносимым…
Так прошла неделя. Грин потерял аппетит, осунулся, стал с ужасом ждать приближения очередной ночи – и, естественно, сделался холоден с американкой. Какая любовь, если каждую ночь мерещится чёрт (вот именно, чёрт!) знает что!
Мисс Айрин отреагировала незамедлительно. Вначале закатила Додиковичу сцену ревности, обвинив его в измене ей, любимой, с этой толстозадой каракатицей Виринеей. Потом подстерегла мывшегося в озере Борю Капустина и как бы невзначай, но очень интимно прижалась к нему:
– Excuse me,130 это не вы сидели с отцом Брауном в одной яме с дерьмом? Oh, what an adventure!131 Может, вы мне расскажете поподробней как-нибудь вечером? Моя палатка третья, если считать от клозета…
Купалась мисс Айрин, сами понимаете, «топлес».
– Слушай, Жень, тут такое дело, – сказал Капустин Гринбергу за ужином. – Слышь, твоя американка ко мне клеится. Ты бы дал ей, что ли, в рыло как следует. Чтобы знала, как вести себя в приличном обществе. Не в Чикаго, чай…
– Ни в коем случае! Может быть международный скандал. – Гринберг уныло откусил зельца, в народе почему-то именуемого «волосатым», поперхнулся, запил чаем. Близилась ночь, а значит, очередное рандеву с Рото-абимо. – И потом… а ну её на хрен совсем. Утомила. Знай всё Виринею нехорошими словами называет да ещё и к себе в Арканзас жить тащит. Поехали, говорит, Юджин. Иначе повешусь.
«Может, правда повесится? – Гринберг замолчал, вспомнил папу, канувшего в дебрях Иллинойса, и вовсе загрустил, окончательно положив ложку. – Кстати, об Арканзасе… От него до Иллинойса..»
– Ну тогда я наведаюсь, – приободрился Капустин. – Улучшу американцам породу.
«И это пройдёт», как сказал когда-то премудрый царь Соломон. Капитан Гринберг пост сдал, капитан Капустин пост принял. Мисс Айрин сразу угомонилась, перестала слать громы и молнии на голову русской соперницы. Снова наступил мир и гармония… Увы – не в душе у бедного Гринберга. Он по-прежнему засыпал в страхе и просыпался в холодном поту. Видно, духам пришёлся очень уж не по вкусу его генеральский мундир…
А Виринея тем временем быстро шла на поправку. Уже через пару дней, когда боль в колене, вопреки всем медицинским прогнозам, прошла и нога стала гнуться, девушка забеспокоилась, засобиралась домой.
– Загостилась я у вас, пора честь знать. Спасибо вам, бабушка Григорьевна. Почти совсем уже не болит, просто волшебство…
