Кобелина, нечистопородный ротвейлер, в самом деле мог перепугать кого угодно. Особенно в своём нынешнем состоянии. Взъерошенная шерсть, розовая проплешина на спине, позвонки, торчащие, словно гребень у динозавра… «Уберите собаку, она бешеная! Она укусит сейчас! Милиция! Где милиция? Я жаловаться буду…» Андрон хмуро поглаживал пальцами кобуру. Предстоявшее мероприятие его тоже не приводило в восторг. Однако авторитет следовало соблюсти. Он сурово проговорил, обращаясь к Рите:
– Или пристрелю сейчас, или забирай куда хочешь.
– А вот и заберу! – ответила Рита. Больше всего её волновало, где бы взять верёвку для поводка. Покамест она крепко ухватила пса за грязный ошейник, благо это можно было сделать не наклоняясь. – Ну? Пошли, сукин сын.
Кобель покорно поплёлся с ней к выходу.
Мужика, потребовавшего над собакой расправы, Рита вычислила сразу. Крупный, полноватый дядька лет под шестьдесят, при очках, в толстом зелёном пуховике и меховой шапке резко выделялся среди любопытствующих тёток. В отличие от них, ему было не всё равно, чем кончится дело. У него было лицо человека, уверенного в торжестве справедливости. Рита и пёс улыбнулись ему одинаково – в сорок два зуба.
Праведная суровость на лице мужика сменилась недоумением, быстро перешедшим в откровенную злобу.
– Товарищ милиционер!..
– Собака не бродячая, она принадлежит гражданке, – громко объявил участковый. – Товарищи, расходитесь!
– Таких гражданок под суд надо отдавать! – возмутился зелёный пуховик. – Безобразие!.. – И нацелил палец непосредственно на Риту. – А псину твою ещё раз увижу – застрелю! Сам застрелю! Безо всякой милиции!..
Законность подобного обещания вызывала массу вопросов, и Андрон Кузьмич грозно нахмурился, но Рита не стала прибегать к его помощи. Она набрала полную грудь воздуха… и ответила мужику в лучших традициях Поганки-цветочницы.
– Валяй, стреляй! – радостно заорала она. – А я тебя, гада сволочного, кастрирую! Тупыми ржавыми ножницами!.. – Голос сам собой вышел на нечеловечески громкий и пронзительный регистр, от которого начало закладывать уши. – Если только найду что отрезать!.. У тебя, у труса вонючего, небось и яиц в штанах нет!..
Зелёный пуховик мелькнул, исчезая за хлебным ларьком. Чувство освобождения было всеобщим. Над Варшавским рынком победно горело синее весеннее небо.
Участковый откашлялся и уже сам мстительно наставил на Риту крепкий указательный палец.
– А вас, гражданочка, вынужден оштрафовать! – объявил он очень официально и подчёркнуто громко. – За выгуливание животного в неположенном месте… Без намордника и поводка…
– Да пожалуйста, Андрон Кузьмич! Штрафуйте на здоровье! – ликуя, ответила Рита. – Сколько с меня?
Между прочим, эпизода со спасением «сукиного сына» в биографии Риты-книжной не значилось. Пока не значилось…
Желтоватое послеобеденное солнце щедро лилось в окна директорского кабинета. Переезд сюда, под Гатчину, происходил осенью – поздней и весьма непогожей, отопление, с грехом пополам запущенное в едва очухавшихся от долгостроя корпусах, работало ещё еле-еле… Кабинет окнами точно на юг показался тогда очень комфортным. Представить себе, что когда-нибудь в нём будет жарко, казалось решительно невозможным. Однако потом наступила весна, а за ней совершенно африканское лето, и академик Пересветов изменил своё мнение. Однако поезд, как говорится, уже уехал. Язвительный начлаб Звягинцев предлагал директору учредить ещё один кабинет, пусть, мол, будут «летний» и «зимний» – благо исторических, наших и зарубежных, прецедентов хоть отбавляй. На такой шаг у Валентина Евгеньевича Пересветова, как он сам говорил, не хватило раскованности. Заместитель по общим вопросам Кадлец подошёл к делу серьёзнее: в кабинете директора повесили жалюзи. Не хухер-мухер – вертикальные, благородных кремово-серых тонов. Жалюзи, правда, не перекрывали свет полностью, лишь нарезали его на тонкие полосы: люди за длинным столом щурились и двигали головами, пряча в тень то один глаз, то другой, поскольку оба спрятать не удавалось.
В настоящий момент в кабинете, кроме самого директора, присутствовали всего трое. Происходил «разбор полётов» по поводу ЧП, имевшего произойти в обеденный перерыв. Академик, за свою долгую жизнь видевший многих и многое, сидел к свету спиной и рассматривал «воюющие стороны».
Вот Андрей Александрович Кадлец. С ударением на «а». У него вид человека, намеренного любой ценой исполнить свой долг. Он сам понимает, что меры, которые он предложит, будут скорее всего, как сейчас говорят, непопулярными. Ну так что ж! «Прежде думай о Родине…»
Профессор Звягинцев всклокочен ещё больше обычного, он готов за своих подчинённых на амбразуру (на пенсию, на укрепление сибирского филиала – нужное подчеркнуть). Он то и дело нервно проводит рукой по волосам, думая, наверное, что приглаживает их, но на самом деле седые пряди лишь окончательно поднимаются дыбом…
